Призраки Петербурга - Андрей Ефимович Зарин
В комнате опять пронесся вздох.
– И вы в стене? – испуганно спросил Федор Андреевич.
– Ja! В стене! Шестнадцать лет! И все на ногах. Я в землю хочу, лечь! Он досталь мой книг и шитал ее и заговорил меня, а потом женился на Эмме, и теперь нет Пфейфер, а есть Шельм. Аптек Шельм!
– И он взял кристалл?
Что-то вроде смеха послышалось со стороны старика:
– О нет! Я догадалсь и заговариваль. Кри́сталь лежить, а Шельм его ищет. Он приходить каждый ночь и шарит везде.
– Приходит? Куда?
– Здесь! Он идет, потом – пфа! Делается таракан и ищет! Везде ищет! До полночи ищет, а потом – пфа! Снова Шельм и идет в аптек. Шестнадцать лет ищет! Ви мне теперь будьте помогайть, а я вам кри́сталь дам! Да! Ви будете карьер делайть!..
– Как же я могу помочь вам; я не знаю! – с чувством разочарования сказал Федор Андреевич.
– О, пустяк! Вовси пустяк! Легкий штук!
– Но как?
– Ви будете ловить…
– Я? Аптекаря?!
Федор Андреевич даже приподнялся в постели.
– Ну, ну! Только тогда, как он станет таракан. Пфа – и в коробочка!
Федор Андреевич кивнул.
– И потом что?
– Всё! Двенадцать часов, он не Шельм – и заговор нет! Я буду свободный! Кри́сталь у вас! Всё!
– Но ведь вы… убитый?.. Мертвец! – с недоумением произнес Федор Андреевич.
– Я? Нет. Дюша нет. Тело…
– А оно куда денется?
– Я уношу его и брошу…
И что-то вроде смеха послышалось в комнате.
За стеной раздался медлительный бой часов.
– Ловите таракан! Ловите! Кри́сталь ваш! – словно вздох пронеслось в воздухе, и опять вместо старичка образовалось бледное светящееся облако, которое медленно расплылось по комнате.
И едва он скрылся, как Федор Андреевич облегченно вздохнул, с недоумением обвел комнату взглядом, и все происшедшее показалось ему бредом.
Слюна сатаны, заклятие, два аптекаря, таракан, душа, убирающая тело…
Положим, постоянно толкуют об участии в наших судьбах таинственных сил. Какой-то почтенный иеромонах выпустил в свет книгу, в которой до всеобщего сведения доводит все проделки чертей и обстоятельно описывает все образы, какие они принимают для уловления душ; некий Карышев, постепенно сняв все оболочки с души, обнажил ее совершенно и, шаг за шагом, проследил все ее странствования по иным планетам, описав подробно ее времяпровождение; но все-таки…
И Федор Андреевич заснул со скептической улыбкой на губах.
Но скептицизм его скоро кончился.
Из ночи в ночь старик не давал ему покоя, справляясь об успехе его ловли, и каждый раз просиживал на стуле до урочных трех часов, оглашая комнату протяжными вздохами.
Это становилось тяжело, и однажды Федор Андреевич твердо решился приняться за ловлю. Укрепил же его в этом решении главным образом Яков Фомич Чрезсмыслов, которого он часто встречал на четверговых вечерах у Ивана Антоновича Хрипуна.
Яков Фомич Чрезсмыслов был довольно даровитый архитектор, но занимался не столько архитектурою, сколько спиритизмом. Он был знаком с Бутлеровым, Вагнером, Аксаковым, Прибытковым, находился в переписке с Круксом, Цёлльнером, присутствовал на сеансах с Хьюмом, Слэйдом, Евсапией Палладино, со всеми медиумами, включительно до Самбора и Яна Гузика[50], и верил всему, включительно до гомеопатии.
Невысокого роста, полный, с мясистым лицом, на котором росла редкая щетинистая борода, щеки которого отвисали почти до плеч, а маленькие серые глаза прятались под угрюмо нависшими бровями по сторонам красного, изрытого оспою носа, – он походил на того странного духа, вызванного лампою Алладина, которого можно видеть на картинке в детском издании «1001 ночи».
Федор Андреевич чувствовал к нему всегда невольное почтение и, в виду его близкого знакомства со всем таинственным, решился узнать его мнение относительно всего происшедшего с ним.
Он улучил минуту, когда Чрезсмыслов, погруженный, быть может, в созерцание душ на планете Юпитер, одиноко сидел в углу хозяйского кабинета, и, подойдя к нему со своею открытой улыбкой, присел на соседнее кресло и заговорил с ним робким голосом ученика, жаждущего поучения от учителя.
– Простите, Яков Фомич; я, может быть, нарушил течение ваших мыслей, но мне хотелось бы узнать…
Яков Фомич медленно поднял лохматые брови, вяло взглянул на Федора Андреевича и глухо произнес:
– Сделайте одолжение, – после чего опять опустил брови и словно задремал.
– Скажите, пожалуйста, Яков Фомич, возможно ли, действительно появление человека в его земной оболочке спустя шестнадцать лет после его смерти в том же халате и туфлях? – спросил Федор Андреевич и даже слегка нагнулся к Чрезсмыслову в ожидании от него ответа.
– Вполне, – равнодушно ответил Яков Фомич. – К одной вдове являлся покойный муж в домашнем пиджаке. Она помнила, что у пиджака не было двух пуговиц. И что же? Они оказались пришитыми!
Чрезсмыслов поднял брови, в глазах его мелькнуло вроде оживления, и он продолжал:
– К полковнику К. до сих пор является его боевой товарищ, поручик N., убитый под Ловчей. Сначала почти новый сюртук его теперь совершенно истрепался и висит лохмотьями. Одна дама, некая Б…
Чрезсмыслов друг за другом рассказал случаи явлений с того света, пока, наконец, Федор Андреевич не решился прервать его вопросом:
– Что их побуждает посещать живых?
Яков Фомич пожал плечами.
– Разные причины, – ответил он, – иногда обещанье, иногда тоска по любимым людям, но чаще что-нибудь невыполненное при жизни. Также бродят души непогребенных. Например, один нотариус, почтенный господин С…
Федор Андреевич вздрогнул и не расслышал рассказа, занятый своими мыслями.
Чрезсмыслова он считал авторитетом, и тот безошибочно указал на причину появления старика.
«Значит, есть что-нибудь», – мелькнуло в уме Федора Андреевича, а Чрезсмыслов продолжал свои удивительные рассказы вплоть до того момента, пока Хрипун не пригласил их к ужину.
Федор Андреевич сел рядом с Чрезсмысловым и, когда подали десерт, передавая грушу Якову Фомичу, спросил его:
– Скажите, в тех случаях, когда эти привидения указывали на что-нибудь, передавали что-либо, бывали обманы с их стороны, мороченье?..
– Никогда! – резко ответил Чреземыслов. – Капитан корабля Ф. увидел однажды в рубке утонувшего три года назад повара. Он являлся три раза и потом сказал ему…
В это время Иван Антонович склонился между ними и налил им малаги.
Но Федору
