Туда нельзя - Ксения Викторовна Драгунская

(…)

В тридцать третьем или тридцать втором… В Щегеле на улице меня окликнул человек в шляпе и с портфелем. Я Финогешу не узнала: повзрослел, и родимого пятна нет, только шрам аккуратный. Сказал, что учился в Германии на инженера по сельскому хозяйству, партия его туда отправила, там и пятно вывел, там много чего знают и умеют. “Немец хитер, и в бутылку насерит”. Запомнила. Обещал – скоро полностью механизируем крестьянский труд. Я все смотрела и понять не могла – он, не он? Он как будто догадался и говорит – я это, я, Корсика-Обляпыш, просто другой стал, инженер советский, и чудес никаких не умею.

Больше я его никогда не видела…

(…)

Яким на фронт уходил, пришел ко мне, говорит: “Ты ж мою Ривку с ребятами в беде не бросишь? Поможешь?” Я отвечаю, конечно, не брошу, иди, воюй спокойно. А он: “Берешь хоть в толк, о чем я, о какой такой помощи?” Тут я поняла и ну реветь… А когда после Витебска наш Щегель пал, устроили на щетинной фабрике гетто, кто успел, по деревням прятался, так фашисты стали и по деревням рыскать, расстрельные ямы рыть… Я и помогла Ривке с детьми. И Шперовичам помогла. И еще трем семьям… Страшно очень было. Так им ведь еще страшней…

(…)

Мне Катя Савостьева в сорок втором рассказала сон – приходит к ней Финогеша, молодой, как в шестнадцать лет, говорит, Катя, меня в Серебряницах расстреляли за связь с партизанами, я им рыбу носил на пропитание и троих окруженцев к партизанам вывел, но ты не горюй, меня не насовсем убили, я тут с вами буду, если что, помогу…

Не знаю… Может, это просто сон? Серебряницы, они вон где, аж под Куньей, это даль-то какая, что ему там делать? Может, спасся все же… Живет где-то, дедушка уже небось, как я… Вдруг чудо? Наш народ чудеса любит. Одними чудесами и жив…»

Дышал океан в городе Антофагаста, скрипели бобины на старом магнитофоне, двое слушали, останавливали запись, вслушивались, помечали в тетрадках, переговаривались, слушали дальше…

А далеко-далеко сыпала осенними листьями, роняла последние яблоки в одичавших садах, остывала водой озер Родина, про которую однажды грустная девушка в сторожке заброшенного полустанка нацарапала на шатком столе: «Как выплакать тебя из сердца, скажи?..»

Приложение. Краткая биография Блаженного Пролетария и описание «иконы»

Блаженный Пролетарий, Афиноген (Финогей) Лягушкин, родился около 1990–1901 года на хуторе Линёв усадьбы Алатовичи Щегельского уезда Витебской губернии (ныне юго-западная часть Псковской области).

С детства мальчик проявлял безобидные странности – дрессировал лягушат, приучив нескольких особей высоко подпрыгивать на месте, повинуясь прутику, спас от убиения и вылечил раненую ядовитую змею, сам оставшись невредимым. На левой щеке у ребенка имелось родимое пятно величиной с нынешние пять рублей, за что товарищи прозвали его Обляпышем.

Интересно, что взрослые мужики-рыболовы считали добрым знаком встретить мальчика по дороге на рыбную ловлю и всячески старались заманить с собой, сладостями ли, копеечкой – едва ребенок заходил в воду хоть по колено, рыбы сами стремились к нему, и он, ежась от щекотки, смеялся и говорил, что рыбки его целуют. Среди местных рыбаков даже утвердилось выражение «Ловить на Финогея». В подростковом возрасте (примерно 1916 г.) Афиноген попал под покровительство помещика Алексея Алатовича, таинственной, еще не изученной краеведами фигуры. По одним слухам, Алатович состоял в масонской ложе, по другим – во время Русско-японской войны был двойным агентом и прошел выучку у самураев, а затем находился в Индии и обучался у индийских магов. После загадочной кончины Алатовича Финогей поступил на завод в городе Корытов и во время революции принял сторону пролетариата. В Гражданскую ходил в буденовке и кожаном плаще, но всегда помогал землякам без различия сословий, опекал лишившуюся рассудка сестру Алексея Алатовича Евгению, известны случаи невероятных спасений людей от расстрелов, избавления «заложников», помощи раскулаченным в конце двадцатых…

По поводу деятельности Блаженного Пролетария во время Великой Отечественной имеются разночтения. По одним сведениям, во время оккупации в доме Фёклы Богдановой села Серебряницы стоял немецкий полковник, при нем переводчик, по описаниям похожий на Афиногена Лягушкина, одни считали его предателем, другие – разведчиком. По одним сведениям, человек этот ушел с отступающими фашистами. По другим же – помогал партизанам и окруженцам и был расстрелян вместе с другими жителями в феврале сорок второго. После отступления останки погибших были захоронены жителями Серебряницы, на месте захоронения поставлен большой камень с высеченными именами погибших. Во время мелиоративных работ камень был увезен. Ведутся поиски.

Последнее чудо Блаженного Пролетария, или «Чудо Блаженного Пролетария о бомжихе и картошке», относится к началу 90-х годов прошлого века, когда всем жилось туго. В садовом товариществе вагоноремонтного цеха пгт Щеглово замечено было, что кто-то ворует, выкапывает картошку. Поставили дозор и изловили бомжиху. Дело было ранней осенью на выходных, в садовых домиках наличествовало много садоводов с семьями. Решено было водить картофельную воровку по дворам и наказывать: пусть каждый, даже малое дитя, ударит по разу хорошенько или пнет со всей силой. Никто не отказался. (Народ так-то у нас добрый, но вспыльчивый, особенно если голодно ему.) Экзекуция шла полным ходом, как вдруг все пострадавшие садоводы разом застыли, остолбенели, словно в детской игре по команде «Морская фигура, замри!», а над несчастной, корчившейся на полу и визжащей по-собачьи, прозвучал строгий голос: «Зажмурь глаза, воздуху набери и ничего не бойся». После чего бедняга обнаружила себя под яблоней в садике Чернецкого погоста – маленького древнего монастырька, который только принялись восстанавливать и обживать. Там несчастной оказали первую помощь, накормили и приняли в трудницы.

Садоводы же снова, как по команде «Отомри», вышли из столбняка, но ничего не могли понять и вспомнить – только по крови и клочьям волос на земле догадывались, что происходило что-то очень нехорошее, даже, возможно, уголовно наказуемое. Однако предпочли не стараться припомнить и только мучились несколько дней сильнейшей головной болью. В дальнейшем никаких особых чудес в округе не происходило; наверное, по недостоинству людскому чудодей по прозвищу Блаженный Пролетарий покинул эти места. Хотя и по сей день иногда рассказывают, что тонущим в озерах, заблудившимся в болотистых лесах, попавшим в беду лихачам на трассе является невесть откуда на помощь молодой человек, одетый и говорящий по-нынешнему, сероглазый, кудрявый, с родимым пятном на левой щеке…

История же написания «иконы» Блаженного Пролетария такова. В 70–80-е годы среди питерских и московских художников модно было шататься по деревням в поисках старины и вдохновения. Так появился в деревне Логово Николай П. из Москвы. Остановился у бабы Кати Савостьевой и спросил, что будет должен за постой. «Нарисуй мне