Туда нельзя - Ксения Викторовна Драгунская
– Сами же счас сказали – «по личной просьбе».
– Бабушка Савостьева без ног осталась, лежачая, – вдруг горячо и честно, с полной уверенностью в своей правоте и жгучей неприязнью не только к расспрашивающим, но и ко всему ходу жизни, к мироустройству и положению вещей заговорила девочка. – Как она одна в деревне выживет? Что в интернате, говорит, сгнию, что так…
– И вы ей траву запарили?
– Ничего мы ей не делали!
– Икона где? Уперли?
– Как ее упрешь, если она – дверь?
– Как – дверь?
– Четко. На двери лицом в залу. И занавеской занавешена.
– Так, эвтанаторы-любители… А Шура-Лисапед с чего вдруг помер? Молодой, здоровый, руки-ноги на месте. «Тело мужчины без признаков насильственной смерти». А?
Несестра подняла руку, как школьница, спрашивая разрешения говорить.
– Некоторое время тому назад в районе были серийные убийства. Шура-Лисапед – бобыль, чудак, к тому же судимый, мануфактуру на ткацкой фабрике в девяностые воровал. Была большая вероятность, что убийства повесят на него. После его смерти, когда вешать не на кого стало, взялись расследовать по-настоящему, прислали специалистов из Москвы, из Питера… Оказалось, сатанисты, старшеклассники, убивали женщин и девушек с именами Вера, Надежда, Любовь…
Батюшка перекрестился. Было видно, что сейчас он соберет чад с домочадцами и даст стрекача из этих сказочных мест.
– Лисапед боялся очень, – вдруг грустно, честно, без кривляний сказал парень. – У него и велика уже не было, он к нам пешком вокруг всего озера договариваться шел. К нему участковый приезжал, Шура и расчухал, что к чему… Боялся очень. Что сперва в СИЗО запытают совсем, а там и до зоны не доедешь – опетушат и убьют…
– Понахватался словечек, – покачал головой штатский. – Ты как вообще дальше жить собираешься?
– Как все, – опять огрызнулся парень. – На тракторе выучусь, с армии приду, женюсь, детей наделаю, сопьюсь, помру…
Взрослые вздохнули.
Помолчали.
Несестра думала о том, как шел вокруг огромного озера с несколькими именами Шура-Лисапед, местный дурачок, бобыль, блаженный, предпочтя смертельный сон неправедному суду и страшным тюремным мукам. И так же затихала осенняя земля, когда он прощался с ней, останавливался искупаться, поесть ирги, порадоваться подосиновику на краю леса, посмотреть на птиц в небе…
– Он ее за руку держал, пока засыпал. – Парень кивнул на девочку. – И просил очень, чтобы мы кошку себе забрали или пристроили кому, кто обижать не будет…
Парень похлопал глазами, вытер кулаком рот и вдруг горько разрыдался, закрыв лицо ладонью. Татуировка ЛТВ на запястье.
– Пидарас, – сказала девочка. – Придурок. Шандец нам теперь!
– Спокойно, – попросила Несестра.
Батюшка подошел к плачущему парню и погладил его по голове.
– Хорошо, что Бог тебе слезы дает, – сказал он. – Понимаешь, значит, какой грех на душу взял…
– А невинных людей пытать, чтобы они в серийных убийствах признавались? Не грех? – спросил Касьян.
Батюшка насупился.
Штатский шаркнул ногами под стулом и вместо кружочков стал рисовать квадратики.
– Про икону расскажите, – попросила Несестра.
– Мужик в шапке с красной звездой. В руках рыбина, но не настоящая, чешуя у ней в цветочек с горохами. А кругом цветы и ягоды.
– Блаженный Пролетарий, – кивнула Несестра.
Помолчали.
– Брозло, – сказала вдруг Несестра. – Бро-Зло. Или Зло-Бро? Озеро. И мы всю жизнь плывем.
Пошел дождь, застучал в окна, сильный, шумный.
И все стали смотреть на него.
Эпилог
«…Был город Щегель – старая щетинная фабрика, фабричонки помельче, семь синагог, четыре церквы, три часовни, один костел, – жили и евреи, и русские, и хохлы, и белорусы с поляками, и литовцы, и цыгане, и такие, что сами не знают, кто они есть… А жили же, не воевали. И по-русски умели, и по-польски, и на идише могли кой-как скумекать, если надо… Поди плохо!
Раз приехали, не поленились, на поезде провокаторы из самого Питера, подговаривали на еврейские погромы, так хлопцы собрались всем интернационалом, так отмутузили, что провокаторы и дорогу в Щегель навсегда забыли.
А вокруг – озёра, воды больше, чем суши, по берегам усадьбы и дачи помещичьи, при усадьбах – хутора. Мы при Алатовичах жили, к усадьбе Алатовичей наш хутор Обрез был приписан. Рыбкой, молочком их снабжали.
Еще хутора ближние – Линёв, Мокрый, Каменно и Каролинка, пустой.
В шестнадцатом году вернулся барин Алатович, о нем с самой японской войны ни слуху ни духу, сестрица его, Евгенья Евгеньевна, уже который год панихиду служила, а как увидала живым – от радости на неделю в горячке слегла…
Барин собрал нас, ребят, устроил “лесную школу”. Были испытания – вопросы задавал на смекалку, помню: “Что тяжелее, пуд сена или пуд железа?”, а то показывал травинки, листья, спрашивал: это что? как называется? от чего помогает? Отобрал нас человек семь… Ну да… А потом трое нас и осталось, кто со способностями и кому интересно. Яким, сын оспопрививателя из Щегеля, Финогеша-Обляпыш с хутора Линёво и я. Катя Савостьева с нами хотела, а барин говорит – мала ты еще. Катя была в Финогешу влюбленная…
(…)
Барин нас учил, как из желудей муку сделать, из моха – перевязочные материалы, как крапивой кровь остановить. Говорил, скоро по всей России большие будут кровопролития… А то мне говорил: ты, Стефания, завтра не приходи, завтра только с хлопцами заниматься буду. А мне-то интересно. Якиму я нравилась, видно было, я и прицепилась – скажи да скажи, почему это хлопцам можно, а девчатам нельзя? Ну скажи, а я никому-никому… Он помолчал-помолчал так и говорит: “Да потому, что барин нас невидимыми делаться учит. А для этого голышом надо. Вот он разденется, и не видно его, прозрачный. Я первый раз увидел – пот прошиб. А получается лучше всех у Финогея. Барин ему и говорит: ты большим волшебником стать можешь, если слушаться будешь. А Финогешке в Корытов на завод охота, в пролетарии…” Я не поняла, зачем быть невидимками. Яким говорит: “Так беды большие скоро начнутся. Надо уметь и в воздухе растаять, и травами лечить, а то и убивать травами, если по-другому нельзя, если мучения большие человека ждут…”
А, вот, важное забыла – барин нам запретил слово “барин”. Я, говорил, вам учитель, Алексей Евгеньевич.
И еще Яким тогда сказал – это все цыганщина, а нужна научная медицина.
Я обиделась за барина. Он не цыган, а сербиян, Алатовичи – сербиянский род. Яким рассмеялся: “Да не сербияне, а сербы. А ты – темнота хуторская”. Но так ласково, хорошо сказал… Я все помню. Он ушел из школы, научной медицине учиться. Барин ему руку на голову положил, вроде как благословил – иди, Иоаким, учись, из тебя хороший врач выйдет, а как людей в лесу лечить придется, сам мои уроки вспомнишь…
(…)
Финогешу барин больше всех любил. Сразу стал звать
