Дружок - Елена Антипова
Моя Ева, бывшая при том, рассказывала, что конфетницу паша как увидел, так и не выпускал больше из рук. Вертел туда-сюда, предлагал герру Шмидту любые деньги, но тот не уступал. Сошлись на том, что паша заказал себе точно такую же, но новую, и в серьезность своих намерений засыпал стол монетами. Заказ был готов через неделю, а еще через день плотника, не дав сменить платья, конники хана без объяснений увезли во дворец.
Но фрау Шмидт не успела смыть слезы и пыль из-под копыт коней утренних визитеров, как ее муж объявился на пороге, живой, здоровый и сияющий истинным счастьем. Я и сам за годы нашего странствия редко видел герра Шмидта таким счастливым. Они вместе с таким же воодушевленным герром Эппом собрали нас в час, обыкновенно посвященный трудам, в молельном доме и сообщили весть, которой мы и ждать не могли.
Великодушный хан Мухаммад, впечатленный мастерством герра Шмидта и других наших братьев, за работой которых, как оказалось, с самого нашего прибытия он следил через своих поданных, решил помочь нам. Он предложил всем тем из нас, кто не уступил соблазну сбежать за океан, переселиться за стены его садов. «Там ни один разбойник не потревожит вас», – говорил он. Взамен же добрый хан ждал помощи в обустройстве своих летних белокаменных палат. Конечно же, мы согласились. Старый Эпп чуть ли не приплясывал за кафедрой, ликуя: «Вот они, райские сады Его, уготованные нам Его злачные пастбища, та самая открытая дверь в обетованную землю!»
Глава 9
О любви первой и последней
– Уснула, дружок?
– Голова болит. Таблетки. Они дают эти таблетки, и потом голова трещит. И все время спать хочется. Но ты говори, слышу я. Помню, конечно, помню. И Мальчик мой, манюнечка моя бедная, котеночек мой. Время, да, непростое было, но я ж не знала, что ты так дуешься из-за работы. Наоборот, это я нахлебница, столько лет на твоей шее, и вот наконец-то смогу хоть чем-то помочь, отплатить…
– Мусь, какая плата? В каждое время и душе, и сердцу нужно разное, а дело любви – подмечать это и давать, если можешь.
– А я не то давала, что ли?
– Да, но я тебя не виню. Ты хотела помочь. Я так жалок был и сам себя презирал. Вот и досадовал. Но теперь время это таким скоротечным видится и незначительным.
– Это всегда так. Раньше думала, что все, жизнь встала, как тебя схоронила. А теперь вот, считай, четыре года без тебя, и три года как мамочки моей не стало родной. Хорошая моя, бисериночка. Почему я не слышу ее, Петь, как тебя?
– Не хочешь, наверное. Думаю, услышишь, когда и вправду захочешь. Но я уже говорил, что и сам до конца не понимаю устройства здешних порядков.
– Она такая была тогда маленькая, куколка моя, исхудала. Ну, когда…
– Не вини себя, Муся. Сейчас опять разревешься, расстроишь санитарочку.
– Нечего было Дуську слушать. Это уж я потом все поняла. Не послушала бы, так, глядишь, еще сколько-то лет она со мной пожила бы, моя жерделочка. И они не смогли бы меня так просто сюда…
– Это мы с тобой проверить не сможем.
– Но ведь четыре месяца, и то без недели! Она там у них всего четыре месяца пробарахталась. У меня сколько лет лежала, ела нормально, я купала ее. До ванной добредем, усажу ее, а она тоже ой как любила воду. Просит: «Полей, полей на головку мне» – и я ее из кружки. Сложно, конечно, это, но я справлялась, а они…
– Думается, и они делали все то же самое.
– Почему тогда?
– Не знаю, Муся.
– Да все ты знаешь. Говори как есть, не морочь.
– Тише. Вслух начинаешь.
– Думаешь, я не понимаю? А раз я понимаю, даже сейчас, в дурдоме этом, то и она понимала. Не всегда, наверное. Она же, как и при тебе было, то просветлеет, все вспоминает, разболтается, то вообще, как годовалая. Ляжет на живот и глядит только, как на диво какое. Но это не всегда так. Вот она и поняла, что случилось, что это богадельня, что бросила я ее. Поняла и расхотела…
– Перестань! Ты опять сама себя заводишь. Помоги лучше мне.
– Чем? Я все рассказала, что знаю. Почему вообще так сталось, что ты все помнишь, кроме самого главного?
– Думаешь, это главное?
– А если нет, чего ты мне голову морочишь: помоги да помоги?
– Мне кажется, я оттого не помню конца своего, что так милосердно устроена память людская. Ведь и в мирной кончине мало прелести. Всяк человек, и строение тела у нас одинаковое, и проходим мы через одни и те же унизительные изменения. Но я, хоть и боюсь будто вспоминать об исходе своем, все же хочу знать, что привело меня к нему. Кажется мне, там есть что-то важное об итоге жизни моей, о конечной цене ее, что ли.
– Ну так давай вспоминай, раз тебе так это важно. Это ты там был, а не я. Мне что люди сказали, то я тебе передала.
– Какие люди?
– На похоронах люди. Но тогда я себя-то не помнила. Может, и напутала чего.
– Что именно? Почему ты молчишь, Муся?
– Да не помню я! Комиссия какая-то? Говорит тебе это слово чего? Ты все ходил в последний год: «комиссия-комиссия».
– Какая еще комиссия?
– Я с чего про это должна знать? Ты мне докладывал? Ты сам меня зовешь «дружок», а ничего не доверяешь. Может, если бы делился бедой, а не держал в себе, если бы говорил с женой, то и не умер бы, не оставил бы меня здесь одну, с дачами, машинами, мамой-инвалидом. Дезертир ты! Вот ты кто. Устал он, напереживался! А мне мало бед? Чего же у меня сердце никак не встанет, проклятое?
– Тише, тише, Муся, пожалуйста. Ну вот, напросилась. Оленька идет.
Санитарка Оленька подошла к кровати Марфы Дмитриевны и привычно положила ладонь ей на лоб. От нее пахло вчерашним перегаром и дешевыми духами. «Ревем? Может, укольчик?» Марфа Дмитриевна замотала обритой головой и размазала слезы по щекам. «Ну вот. Не реви, Маша, обед скоро».
– Красивая баба была.
– Кто? Ты и с того света меня ревновать заставляешь?
– Да я ж от души. Оленька, говорю, в цвете лет своих хороша была неимоверно.
– А ты откуда знаешь?
– У Аленки любовь.
– Прекрати путать меня. Я с лекарств и так ничего не соображаю. Какая еще любовь?
– Первая. Сын этой Оленьки, Эдик.
*
