Ресторанчик «Улитка» - Ито Огава

на мокром месте. Что до меня, я не понимала, как себя вести. Вплоть до этой минуты я старалась принять факт, что моя мать неизлечимо больна, и не могла думать ни о чем другом. В то же время я не находила ни единой внятной причины возражать против маминого замужества. Вытащив из ящика стола блокнот, я крупными буквами написала: «Большое спасибо, Сюити-сан. Пожалуйста, позаботьтесь о маме».

Когда я протягивала блокнот Сюити-сан, на мои глаза навернулись слезы, а в голове мелькнуло: «Неужели примерно так чувствует себя родитель, когда дает согласие на брак дочери?»

Приготовления к торжеству начались в тот же день. Вскоре стол гостиной был завален журнальными вырезками с изображениями свадебных платьев и каталогами сувениров, которые предполагалось вручить гостям. Я никогда не видела маму такой окрыленной.

Несмотря на занятость в больнице, Сюити-сан умудрялся регулярно навещать маму. Он привозил ей обезболивающие на травах, делал массаж, выслушивал жалобы, пока я варила для нее бурый рис. Бывало, он сидел за барной стойкой «Амура» и потягивал горячий сётю или жарил свои любимые татами-иваси[19] и угощал завсегдатаев.

В те дни, когда заканчивала работу в «Улитке» пораньше, я приходила в бар и помогала маме. Она не стала скрывать помолвку и представила всем Сюити-сан как своего жениха, и жители деревни тепло, хоть и не без подколок, поздравили их с предстоящей свадьбой. Мама и Сюити-сан не провели вместе ни одной ночи, потому что решили соблюдать данное в молодости обещание сохранить платонические отношения до бракосочетания. Я уже всерьез начинала верить, что мама все еще девственница.

Так прошло несколько недель. Однажды утром я проснулась и узнала, что гости неожиданно отменили бронь на вечер, и у меня образовался день отдыха. Я решила поваляться чуть дольше обычного, прежде чем идти печь хлеб для Гермес. Времени было достаточно, и я наслаждалась неспешной утренней ванной, как вдруг увидела, что за стеклянной дверью стоит мама с безучастным лицом.

Она заметно сдала за эти недели, исхудала и выглядела как засохшая ветка. Мне иногда казалось, что стоит ветру дунуть посильнее, и мама разломится надвое.

Поскольку Сюити-сан специализировался на паллиативной помощи, а мама, несмотря на все наши уговоры, отказалась от операций, лекарств и химиотерапии, он как мог помогал ей справиться с болезнью, но рак неуклонно разъедал мамино тело.

— Я хотела бы кое о чем тебя попросить, — заговорила мама слабым голосом. Похоже, ей было трудно стоять, и потому она присела возле двери. — Я прошу тебя организовать свадебный банкет.

Церемония с участием только жениха и невесты должна была состояться в длинные майские выходные в часовне при больнице, где работал Сюити-сан. После бракосочетания молодожены планировали устроить на ферме неподалеку пышный прием для многочисленных друзей и знакомых. «Они что, хотят, чтобы я одна приготовила еду на всех?» — мысленно ахнула я. В следующее мгновение я вдруг осознала, что, в сущности, никогда не кормила мать своей стряпней. Я была готова сделать для нее все, что смогу, и уже кивнула, хоть она и не видела меня из-за двери, но следующие мамины слова огорошили меня.

— Я подумала, что мы можем съесть Гермес. Ей это тоже понравится. Иначе, когда меня не станет, она будет тосковать. Ты сделаешь мне это одолжение? Это моя последняя просьба…

Мне ничего не оставалось, как согласиться.

Погожим весенним днем мы с Кумой-сан надели на Гермес ошейник с поводком и вывели на улицу. Солнце ослепительно улыбалось в голубом небе, птенчики хлопали крылышками, устремляясь к белым облакам, но у меня и Кумы-сан на душе царил беспросветный мрак.

Тонкие сосульки свисали с крыш домов, похожие на обвислые груди пожилой женщины, и отбивали четкий ритм капели. Слушая этот ритм, я вдруг вспомнила о том, сколько раз слышала шаги Гермес, чувствовала ее запах, замешивала тесто для ее любимого хлеба, сколько раз она улыбалась мне точно младшая сестренка.

Думаю, у мамы на душе творилось то же самое.

Во время первых разговоров о предстоящем забое мамин голос звучал задорно: «Я сама со всем справлюсь! Поспорим, чем пахнет ее кровь? Я уверена, что розами, ведь Гермес — мое второе „я“!» Но с каждым днем, приближавшим неизбежное, жизнерадостность исчезала с маминого лица, да и аппетит сходил на нет.

Десятки, нет, сотни раз я подходила к маме с блокнотом, раскрытым на странице с вопросом: «Ты не передумала?», но мама отвечала слабым старушечьим голосом:

— Нет. Пожалуйста, сделай это.

Поначалу мама еще планировала пригласить профессионального фотографа, чтобы тот сделал их с Гермес последний общий снимок, но дальше слов дело не зашло. Вечером накануне назначенного дня мама выскользнула из дома и навестила Гермес. Из окна своей комнаты я видела, как мама приблизилась к Гермес, расцеловала ее, крепко обхватила обеими руками за широкую спину, после чего положила перед Гермес буханку хлеба с орехами и, пока та уплетала любимое лакомство, бесшумно вернулась в дом.

Гермес сбивчивым шагом топала по узкой горной тропе, вдоль которой уже зеленела первая трава. Глазки Гермес сморщились и запали. Казалось, она одновременно смеется и изо всех сил пытается не разрыдаться. Меня тоже раздирали противоречивые чувства, я не могла понять, правильно ли поступаю.

Вот бы эта горная тропа не кончалась, как волшебная лестница. Вот бы мы с Гермес просто гуляли, наслаждаясь весенним солнышком. Вот бы мамина болезнь оказалась лишь дурным сном. Вот бы мама улыбнулась нам, встречая с прогулки, а я бы помахала ей рукой и воскликнула: «Мы дома!»

Увы, вскоре мы прибыли к заброшенному дому, который принадлежал местному фермеру — другу детства и однокласснику Кумы-сан. Последнее время фермер и его семья разводили коров и торговали молочными продуктами, однако в прошлом они держали и других животных, в том числе свиней. За исключением особых случаев, забой скота вне скотобойни сейчас считается незаконным, однако фермер в детстве помогал деду забивать свиней и по сей день периодически оказывал такую услугу по знакомству.

Гермес все знала. Или, вернее, все чувствовала. Своя собственная участь, мамина болезнь, конфликт между мамой и мной и другие сложные, неописуемые эмоции, которые бурлили в моей груди, — ничто из перечисленного не являлось для нее тайной.

Я присела на корточки, поймала взгляд Гермес и пристально посмотрела ей в глаза. Мордочка напоминала человеческое лицо, но не старушки, а какого-то мудрого старичка-отшельника. Длинные белые ресницы Гермес искрились в лучах полуденного солнца. Я протянула сведенную от волнения руку и кончиками пальцев коснулась щеки Гермес. Она чуть приоткрыла рот,