Репатриация - Эв Герра
— У меня нет денег.
— А как же твоя стипендия?
— Нет у меня стипендии. И никогда не было.
— Да что ты такое говоришь?
— Я не в Лионе, у меня умер отец. Я уехала. Мне надо его похоронить, я должна вывезти его тело из Африки.
— Да что ты такое говоришь? Он умер два года назад. Ты же рассказывала. Да что ты такое говоришь, Аннабелла? Ты о чем?
— Мой отец умер две недели назад. И у меня нет денег.
— Но каким образом он мог умереть две недели назад, если вот уже два года, как он мертв?
— Мой отец умер 29 апреля. Я лгала, когда два года назад говорила тебе, что он умер.
— Ты мне лгала? Лгала? Ты лгала мне все эти два года? Но как можно лгать о таких серьезных вещах, Аннабелла? Впрочем, ты все время врешь. Нет ничего, о чем ты говорила бы правду. Есть хоть что-нибудь, о чем ты не врешь, Анна?
Он выдержал долгую паузу.
— Если не внесешь плату, арендатор в понедельник будет вскрывать твою дверь. Где ты? Я несколько раз приходил, но ты не открывала.
— Я не в Лионе.
— Уладь эту проблему.
— У меня нет денег.
— Знаешь что? Мне нет дела, мне больше нет никакого дела до твоих россказней. Меня больше не интересует то, что ты делаешь, говоришь и кто ты есть в действительности. Выкручивайся сама.
Он не унимался.
— Это уму не постижимо, Аннабелла. Я никогда не сталкивался ни с чем подобным. Ничто тебя не останавливает. Ты никого не уважаешь. Теперь я не знаю, где была правда, а где — ложь. Любила ли ты меня когда-нибудь? Говорила ли когда-нибудь правду мне или кому-либо еще? Аннабелла, ответь, я же тебе все это говорю.
— Не знаю, когда все началось, в какой момент мне стало трудно говорить правду, слишком тяжелую, чтобы смотреть ей в глаза.
— Два года я думал, что знаю женщину, с которой живу. Кто ты, объясни мне! Даю тебе возможность сказать правду, я слушаю тебя. Скажи правду. Скажи хоть слово правды один-единственный раз. Где ты? Что ты творишь? Думаешь, я всегда буду разгребать за тебя дерьмо? У тебя двадцать четыре часа, чтобы все уладить.
Габриэль бросил трубку. На какое-то мгновение я замерла с телефоном в руке. В дверь постучал Рафаэль, спросил, почему пахнет газом. Я ответила, что забыла выключить плиту, и вернула ручки конфорок в положение «0».
Он сидел на стуле в кухне. Перезвонил Габриэль. Я не ответила. Тогда он отправил сообщение. Я выключила телефон.
Я стояла в кухне и смотрела, как Рафаэль ищет носки под креслом и у камина, смотрела, как он заглядывает под напольные шкафчики и под обеденный стол. Я стояла в кухне под открытыми дверцами гарнитура и, повернув голову к окну, смотрела в сад, когда Рафаэль подошел и обнял меня.
Сжав руки в кулаки, я легонько похлопала его по спине, будто в утешении нуждался он, и мы стали покачиваться.
Я была не одна, но чувствовала себя одинокой.
Поглаживая мою спину, он намекал, чтобы я опустилась на колени, но тут у меня чуть не случился приступ удушья. Он взял мое лицо в свои крепкие руки, и я спросила, не хочет ли он остаться.
— Не могу спать, когда никого нет рядом.
Рафаэль положил руки мне на бедра. От него пахло одеколоном. От него пахло мылом. Я гладила родинки на его шее в полурасстегнутой рубашке. Только сейчас я заметила, что он носил бороду. И он предложил прогуляться по пляжу.
Я отправилась с ним. Сначала мы шли по улице Гортензий, потом, держась за руки, по проспекту, миновали Super U, в котором познакомились, спустились к центру города и дальше направились к городскому пляжу по уже известной мне дороге, остановились у продавца мороженого, купили два рожка и синий воздушный шарик.
Мы сидели на скамейке, я смотрела вдаль, не отрывая взгляда от горизонта, и по моим щекам текли слезы. Вдруг мне стало нестерпимо горько. Захотелось уйти отсюда, с пляжа, уйти без Рафаэля, ведь я была одна-одинешенька в этом мире.
— Оставь меня в покое! — бросила я ему, чтобы он не шел за мной по пятам.
Я оттолкнула его, но он вцепился в меня. Я пнула его по ногам, ударила кулаком в живот и побежала. Он догнал меня и обхватил, как сдерживают сумасшедших.
— Почему ты ведешь себя, как злая собака? Что опять не так? Две минуты назад все было хорошо, ты ела мороженое, мы смеялись.
— Ты не поймешь, а объяснять я не хочу.
Машины притормаживали и снова газовали, я замахнулась на него, но он меня опередил и влепил мне пощечину.
Я взбесилась и проорала:
— Не смей, не смей ко мне прикасаться. Я запрещаю тебе ко мне прикасаться. Я за-пре-ща-ю-те-бе-ко-мне-при-ка-са-ться. Только попробуй сделать такое еще раз, только попробуй — возьму и шарахну тебя головой о землю, понятно?
— Да это ты меня бьешь. Ты стала лупить меня, распустила руки, начала пинать.
— У меня умер отец, и я думаю, что сама хочу умереть, но не знаю…
Ни о чем больше не спрашивая, не интересуясь моим мнением, не требуя дополнительных объяснений, он взял меня за руку и сказал:
— Ладно, возвращаемся. Тебе надо успокоиться. Примешь душ, и ляжем спать. Подумаешь обо всем завтра.
И мы молча шли, под нашими ногами проплыл асфальт широкого проспекта и улицы Гортензий; и мы сели на край кровати в бабушкиной комнате, где я до сих пор не ночевала. Он снял с меня кроссовки, уложил меня, потрогал руками мой горячий лоб. Пока он спал, я встала с кровати, чтобы дополнить свой список дел:
• связаться с Режисом
• решить, что делать с вещами в Лионе, найти склад временного хранения
• найти работу
• попросить кого-нибудь приютить меня, если вернусь
Я сидела одна за кухонным столом и смотрела на ночь в окне, смотрела, как занималось утро, и от страха у меня сводило пальцы. Однако мне казалось, этот новый день будет единственной за последнее время передышкой. Наступило воскресенье. Вернувшись в постель, я придвинулась к Рафаэлю.
Он мирно спал.
Я погладила шрамики на его плечах и животе, шрамики, которые оставила на
