Кофейные романы. Насыщенные истории с ярким вкусом и нежным ароматом - Айгуль Наилевна Галиакберова

– Сколько человек может без воды? – прохрипел Зурап.

– Две недели, – так же хрипло ответил я.

– Это без еды. А без воды три дня… – возразил друг.

– Самый большой рекорд нахождения без воды – восемнадцать дней, – вступила в разговор Анита Таркановна.

– Значит, ещё не скоро, – вздохнул Зурап, и я не понял, вздохнул он с облегчением или сожалением.

Время тянулось бесконечной мутной жижей. Я перестал понимать, сколько дней прошло. А может, минут. А может, лет. Накатило бессилие и апатия. Даже желание выжить не было уже таким ощутимым. Хотелось спать. Во сне мне снилась вода, много воды, океан пресной и вкусной влаги. Я просыпался, облизывал губы, пытался набрать во рту слюну и сглотнуть. Ничего не помогало. В спортзале как будто стало тише: мне кажется, все выбились из сил. А может это я уже ничего не воспринимал.

* * *

Однажды, когда мне было восемь или девять, я обидел маму. Сейчас уже не помню, что я ей сказал, но помню, что обозвал каким-то некрасивым словом. Отец, никогда не поднимавший на меня руку, подошёл и больно ударил по губам:

– Попробуй только ещё раз сказать такое маме! – рявкнул он.

Через несколько дней, когда мы поехали с ним на рынок, он сказал:

– Никогда не говори о женщине плохо. Женщина – мать, а мать священна.

И посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом, словно хотел убедиться, что я понял. Я кивнул в ответ.

Никогда не видел, как отец целует маму. Редко был свидетелем их объятий. Они не говорили друг другу ласковых слов и не давали милых прозвищ. Не принято было такое у нас, как и в семьях моих друзей. Но отец уважал и почитал маму, заботился о ней, берёг. И к моим семнадцати годам я вырос с мыслью, что женщина – это святое.

А сейчас я смотрел на женщину, которая была с «ними» заодно. Женщину-террористку, и не понимал, как к ней относиться в обычной жизни. Уважать? Ценить? Но… она пришла убивать. Судить, сажать в тюрьму? Но… она женщина. Я ненавидел её, яростно и бессильно. Я боялся её, я дрожал только от одного её взгляда. Но мне так хотелось, чтобы в этих жестоких, злых глазах блеснула жалость.

* * *

Я пошёл к дырке. Нам запретили ходить в школьный туалет. Для того, чтобы мы могли справлять нужду, в некоторых местах вскрыли полы. Недалеко от неё я увидел то, что заставило моё уставшее сердце биться сильнее – маленький бутон розы. Я наклонился, быстро поднял находку и спрятал в карман штанов. Сухими пальцами я чувствовал сочность тонких лепестков. Меня трясло.

Все цветы мы съели в первый день. Все, что смогли найти. Все до единого листочка. Каким образом этот бутон смог уцелеть? Его никто не заметил, потому что он был крошечным, размером с ноготь на моём пальце. А ещё он лежал в углу, между камней и штукатурки, и мне казалось, что совсем не высох. Я осторожно вернулся на своё место.

– Саида, – тихо позвал я.

Она обернулась, я кивнул ей, чтобы присоединилась к нам с Зурапом. Друг чувствовал моё возбуждение и на смену апатии в его глазах загорелся маленький уголёк любопытства.

Мы сидели на пыльном полу, тесно прижавшись друг к другу. Я отрывал лепесточки от бутона и отдавал поочерёдно Зурапу и Саиде.

– Жуйте очень медленно и очень долго, – шептал я им.

Помню, что однажды видел передачу с узниками концлагеря, и худой мужчина говорил, что только это и спасло его: медленное пережёвывание.

Они старались, хотя это было и трудно: хотелось проглотить и почувствовать сытость. В лепестке ещё чувствовалась влага. Одна десятая от капли, но она была. Нам досталось по два лепестка каждому. Маленький зелёный стебелёк я разделил на две части и отдал друзьям. Он был настолько крошечным, что на три разделить я бы не смог: просто раздавил бы зря.

– А ты? – прошептала Саида.

– Тот лепесток был больше, чем у тебя.

Она кивнула и положила стебелёк в рот.

Саида училась в параллельном классе и нравилась мне. Она была очень красивая: чёрные густые волосы, которые она заплетала в косу, похожую на колос пшеницы. Большие глаза, и какая-то особая улыбка. Как будто и озорная, и застенчивая одновременно. Саида как будто видела мир другими глазами. Она писала стихи и выступала на концертах. Мне казалось, что она взрослее меня, мудрее. Рядом с ней я всегда терялся и, мне кажется, даже краснел. Поэтому я старался избегать её, но одновременно с этим мне хотелось находиться рядом. Наверное, это была первая любовь. Не знаю, а сейчас уже и не узнаю никогда.

Мы сидели, тесно прижавшись друг к другу, хотя в спортзале становилось только жарче. Мы с Зурапом давно сняли свои футболки, порвали брюки, сделав из них шорты. Саида завязала блузку повыше, наподобие топа, сняла ажурные гольфы. Её косы растрепались, всё тело было в пыли и грязи.

– Я презираю насилие… – прошептала она, я сжал её пальцы.

* * *

Всё закончилось так же внезапно, как началось. С громкого хлопка.

Всё закончилось так же, как началось, – с паники и непонимания, что происходит.

Всё закончилось. Для кого-то навсегда.

Я бежал по спортзалу, ставшему нашей тюрьмой на три дня. Я бежал туда, где свет. Я бежал, потому что знал – там спасение. Не работают законы здравого смысла там, где люди в панике пробыли несколько дней. Едва забрезжит огонёк надежды, человек, как мотылёк, стремится туда, забывая обо всём, чему учили на уроках безопасности. А чему нас учили, кстати?

Я видел, как упал мой друг Зурап, вскинув худые руки. Но я уже не мог остановиться – меня несло волной, на полную включился инстинкт выживания. Позже я узнал, что его убил осколок бомбы всего в метре от спасительного выхода.

Я спрашивал у мамы про одноклассников, про Аниту Таркановну, Лейлу, Арзу, Саиду… Я боялся ответов, но я должен был их знать.

Саида умерла в больнице от ран. Арзу замолчала, из неё несколько дней не могут вытащить ни словечка. Только плачет и молчит, почти не спит. Лейлу увезли во Владикавказ на операцию. Анита Таркановна закрыла собой ребёнка.

И ещё более трёх сотен историй, которые оборвались. И больше семиста сотен покалеченных душ, которые никогда не смогут жить без воспоминаний. И тысячи, тысячи людей, сердца которых плачут каждый день, оплакивая близких.

* * *

Мне тридцать семь лет. Я прожил на этом свете почти четырнадцать тысяч дней. Но