Отчуждение - Сафия Фаттахова

не приехали: они еще не привились, прививаться не собирались и боялись ковида, за которым скрывалась разрушительница удовольствий. Свадьба прошла социофобно и тихо, как многое течет во время пандемии, даже расписываться в консульство решили не ехать.

Лиза с Асей переезжают в большую квартиру Хамзы в той же махалле [57] – один рынок по средам, одна мечеть. Окна смотрят на море и стройку, то тут, то там спят и спеют бананы.

Хамза, морской археолог, дни проводит в подводных раскопках. Он рассказывает, как устроены странные подводные инструменты вроде эрлифта или гидромонитора и как искали сокровища под водой во все времена. Когда он говорит об этом, Лизу захватывает его неодолимый трепет перед якорями, гаванями, даже волнорезами. У Хамзы много ярких чувств: от совершенно великанского восторга до слепой паники. Он карнавально изумляется, феерически балагурит, не человек, а титан, олимпийский мишка. Лиза исследует его, идеальную модель, в которой все черты, как в скетче, искусно оттенены, все эмоции светятся так, что свет можно разливать по фонарикам.

Но, если чувства Аси она изучает подолгу, с Хамзой так не получается. Лиза отстраняется, стыдится, что будто подсматривает за мужем, глупенькая Джордж из великолепной пятерки (в одиннадцать лет приключения детей-сыщиков читались как гениальный роман о находчивости и подвиге, в тридцать с лишним те же приключения вызывают только два вопроса: зачем же они за всеми следят и куда смотрят их родители). Лиза подсматривает за Хамзой с первого дня их брака: ищет тот утерянный гнев, наблюдает, насколько муж очарован ей, умножает свою страсть на его. Иногда ее дар плещется двойным влечением, взболтать, но не смешивать, иногда гасит ее игривость скукой, и лишь раз эмоция мужа удивляет Лизу.

– Работаешь? – Хамза входит в комнату, открывает ящик комода и принимается перекладывать в нем предметы.

Лиза отрывается от экрана.

– Перевожу. Что-то ищешь?

– Да батарейки тут должны быть, – отвечает муж.

– Послушай: «если б не страсть, не текли б над холмами слезы, ты бы спал, не вспоминал орешник и гору».

– Что это?

– «Касыда бурда» [58], касыда о накидке.

Хамза чешет щеку и наконец находит в огромном ящике упаковку пальчиковых батареек.

– Ты ее переводишь?

– Ну, давно пытаюсь, читаю шархи [59]. Она непереводимая так-то. Как и всё вообще. – Лиза хихикает. – Короче, главная проблема переводчика в том, что все принципиально непереводимо.

Хамза отвлекается, поднимая выпавшую из упаковки батарейку. Но Лизе важно досказать до конца историю об этой касыде, она продолжает:

– Я все равно перевожу, так проще понять самой. Подстрочники уже издавались, но мне не понравился ни один. Знаешь, я впервые услышала, как ее читают, когда только стала мусульманкой. Вот особенно ритм этого «хайриль-хальки куллихими». А ты когда ее услышал?

Хамза задумывается, мрачнеет, вставляет батарейки у хребта черненького робота Аси, ставит игрушку на стол и включает. На животе у робота загорается бирюзовый светлячок.

– Не помню. Наверное, еще в детстве.

Хамза стоит довольно далеко, но наблюдательная Лиза сразу ловит его перемену настроения: голос становится тверже, улыбка пропадает.

– Что-то не так? – Она встает и подходит ближе.

– Все в порядке. Смотри, работает.

Но в порядке точно было не все. Лиза обнимает мужа, и ее охватывает возмутительно тяжелое чувство вины, звенит меланхоличная взвинченность. Что за чепуха? Она что-то не то спросила? Лиза пока не готова рассказать ему про свою способность, недоверие еще обвивает ее шею, но она не может придумать, как узнать, в чем дело, не раскрывая свой секрет.

– Асия! – кричит он, подзывая девочку из другой комнаты. Лиза снимает руки с его плеч, отходит к своему ноутбуку и теряет эмпатическую ниточку.

Помимо чугунной вины из этого эпизода, все чувства Хамзы просты и легко каталогизируются. Не понимать что-то Лизе неприятно, так что она списывает эту вину в погрешности, как и ту ярость в магазине в их первую встречу. Запоминая очередную реакцию мужа, Лиза приближается и сразу отдаляется: она или буквально отклоняется от него, чтобы приглушить свой отклик, или преображается в смиренную наблюдательницу, подменяя сочувствие и близость логической загадкой. Если в общении со всеми остальными гиперэмпатия помогает любить и доверять, то здесь она только отчуждает: некрасиво иметь тайны от близких, подло молчать и вести слежку.

Однажды Хамза сказал ей: «Раскопки уничтожают объект исследования. В этом горестный парадокс археологии: изучая, мы уничтожаем изучаемое. Все, что случается дальше, – контролируемый ущерб». Лиза хочет знать, что именно уничтожает она, не в силах прекратить наблюдать. Слышно ли, как падает дерево, если стоять в лесу дивных чувств.

Мужское, женское и винительный падеж

В дни, когда Лиза строила из полых пластмассовых кубиков высокий красный торт и посыпала его конфетти из мелко нарезанной бумаги, ее дедушка-летчик дневал в своем гараже («Жигуль»? «Волга»?). В будни она жила у бабушки в светло-коричневом доме, расчерченном белыми линиями на шероховатые квадраты, в каждом из которых помещалось по окну. Гаражи начинались где-то далеко, в заповедном лесу, что влево от подъезда, потом по ступенькам вниз и дальше по неасфальтированной дороге.

Та территория была подчеркнуто мужской: в гараж ходили только дедушка и дядя. Папа в гаражах не бывал, что намекало на какую-то его неполноценность, потому что он вообще машинами не интересовался, а где такое видано. Лизу не увлекали ни машины, ни футбол. И дело было не в том, что футбол и машины – мужские занятия. Ей просто хотелось быть как папа, который решал кроссворды, много читал, защитил кандидатскую и накрывал стол прозрачным стеклом, поселяя между двумя плоскостями свору букв-щеночков.

В рафинированно традиционном пространстве, где Лиза живет теперь, вечной женственностью она не бликует: не хозяйка, не мать года, не княжна без упрека, не кудрявая дива советской эстрады. В Союзе среди женщин как будто бы преобладал истероидный тип личности – женские штучки, возгласы, экзальтация, коей правит пустота. Этот феномен сегодня (в зуме включена камера) Райхан поясняет Лизе так:

– Да просто у них у всех один тип травмы в детстве. Наверняка ощущали себя одинаково брошенными или одинаково обделенными.

Лиза спорит:

– Думаешь, все так просто? Во все века родителям было по большому счету все равно, что происходит с детьми. Сейчас только стало не все равно, но тоже полно неблагополучных семей, в которых уже выросли девчонки. И среди них терминологически названных истеричек в тысячи раз меньше! Вот реально они словно размножались почкованием при социализме.

Райхан подтрунивает:

– Опять у тебя теория расходится с фактами? Откуда такая статистика? Тысячи – ты сама считала?