Кайрос - Дженни Эрпенбек
I/13
Вот его времяпрепровождение. Читает, дремлет, курит, встает с места раза два-три, чтобы зайти на мелководье по колено, возвращается, перебрасывается несколькими словами с женой, с сыном, снова берет в руки книгу. Жена тоже читает, а из песка она взбила себе подушку. К сожалению, она симпатичная, думает Катарина. В какой-то момент она, порывшись в сумке, достает жестяную коробку и предлагает мужу и сыну нарезанные на кусочки яблоки и морковку. Мама Катарины тоже так делает. Неужели и у нее самой когда-нибудь появится семья, которой она вот так будет предлагать яблоки и морковку? У сына рыжие волосы и веснушки, странно, думает она. А Ханс в плавках, это ему не идет. Но Катарина радуется тому, что узнает его, его длинные ноги, его узкие, угловатые плечи, его походку. Примерно полтора часа наблюдает она издали за его летней жизнью. Волнение, счастье, грусть, страх, зависть, сомнение, любопытство, страсть, ярость и тоска стремительно сменяются в ее душе за эти полтора часа, пока она сидит на песке, устремив взгляд на него и на ту часть его жизни, в которой ей нет места. Потом, когда жена и сын уходят купаться, Катарина наконец встает и медленно, очень медленно, несет к нему этот хаос чувств, стараясь ни одного не расплескать. У вас не найдется сигареты? – спрашивает она, и он поднимает глаза от книги.
Я пройдусь немного, говорит Ханс Ингрид, да-да, конечно, говорит Ингрид, вытирая волосы махровым полотенцем. В нескольких сотнях метров к югу, на нудистском пляже, Ханс посыпает обнаженную Катарину песком, и Катарина начинает дышать так глубоко, что песок соскальзывает с ее тела. Ханс не снимает плавки, учитывая, как он говорит, все обстоятельства, и она косится на него, понимает, что он имеет в виду, и улыбается.
Когда я тебя увидел, говорит он, мне показалось, что у меня остановится сердце. Но ты выжил. Да, я выжил, повторяет он, но чуть не умер от радости. Он обводит глазами ее лицо, словно географическую карту. Какая же она юная, думает он, и неиспорченная, у нее еще взгляд совсем детский. При нашем последнем прощании ты даже не обернулась, говорит он, и я счел это дурным знаком, а я, говорит она, решила, что ты меня забыл, ведь ты ни разу не позвонил, а я, говорит он, думал, что ты хочешь уйти. Из всего множества чувств, бушевавших в душе молодой девушки, в этот миг остается только одно: ощущение счастья.
Вечером, когда Ингрид и Людвиг сидят за шахматами, Ханс говорит, мне нужно еще сходить за сигаретами, и Ингрид откликается, да-да, конечно, не поднимая глаз от доски. «Дюны» окружены забором из колючей проволоки, но ни Хансу, ни Катарине колючая проволока не помеха. В Кёльне Катарина составила целый список ласк для своего возлюбленного, а поскольку не знает, хватит ли всей ее жизни, чтобы его ими осыпать, она тотчас же к ним приступает. То, что Ханс уже видел сегодня на южном пляже, он теперь ощущает в темноте под своими руками, он проникает в нее языком, а потом и членом. В то самое время, когда одна булочка стоит пять пфеннигов, когда в Берлине на углу улицы Хельмута Юста и площади Арнима разворачивается стройка, когда железнодорожные вагоны сцепляются таким образом, чтобы в отверстие между листами кровельной жести виднелась улетающая вдаль под полом поезда земля, когда государственная фирма «Реватекс» принимает каждый второй понедельник в стирку грязное белье и развозит чистое, когда пес радуется, если его выводят на прогулку, когда одна женщина месяц за месяцем вклеивает марки в членский билет Общества немецко-советской дружбы, а один мужчина размышляет, какую опору лучше выбрать для томатов, в то самое великое время, когда Катарина выгибается дугой и вот-вот закричит, Ханс зажимает ей рот, чувствуя ладонью трепещущую жизнь.
На следующий день они снова лежат на солнце среди других обнаженных и полуобнаженных на южном пляже, лицом к лицу, сблизившись настолько, что один ощущает дыхание другого. Завтра исполнится ровно месяц с тех пор, как мы вместе. Мне кажется, что мы всегда были вместе. Мне тоже. Это здесь тебя мама затащила в воду? Нет, под Данцигом. Там красиво? Да, чудесная местность, совсем рядом со Штуттгофом. Ханс переворачивается на спину и устремляет глаза в голубое небо. Говорят, если видно столько голубого неба, что из него можно сшить штаны, то будет хорошая погода. Сегодня, куда ни кинешь взгляд, небо голубое, на целую текстильную фабрику хватит.
Рядом со Штуттгофом?
Концлагерем.
Твой отец работал в концлагере?
Нет. Но он втолковал полякам, что такое немецкая культура:
Будь честен, верен слову и цени
Превыше злата, предкам уподобясь,
Простую прямоту, как и они,
В величье духа полагая доблесть[30].
Немецкий мальчик не плачет. Немецкий мальчик не испытывает страха. Немецкий мальчик не делает множества вещей, вообще-то нормальных. Катарина переворачивается на живот и запускает палец в песок, который, если не знать о занимаемой им площади, вполне можно принять и за пустыню.
А ты состоял в гитлерюгенде?
Конечно.
И тебе нравилось?
Да.
Погладить песок пальцами, провести на нем линии, сгрести рукой, так чтобы получился холмик, потом снова все разровнять.
В спорте я особо не блистал, говорит Ханс. Но принадлежать к избранным мне нравилось.
А потом?
Задний двор нашего дома был разделен пополам забором из зеленых досок. Как-то ночью в конце войны, по пути в бомбоубежище, за этот забор мой отец выбросил мою коричневую рубашку, полагавшуюся мне как члену гитлерюгенда, вместе с ремнем и знаками отличия. В темноте.
Песок, кругом песок. И каждая песчинка неповторима.
И сколько тебе тогда было?
Двенадцать.
Песок.
Первые кадры, на которых были запечатлены горы трупов в концлагере, я увидел в тринадцать, на выставке. Меня туда пригласил зайти человек, который в концлагере сидел сам. Вид у него был жуткий.
Песок.
Трупы они сгребали бульдозером.
Песок.
Будь честен, верен слову и цени
Превыше злата, предкам уподобясь,
Простую прямоту, как и они,
В величье духа полагая доблесть.
Как много песка.
Катарина видела съемки, сделанные при освобождении концлагеря Берген-Бельзен. С отцом она побывала в Бухенвальде, с классом в Ораниенбурге. Она не помнит такого времени, когда бы она не знала, что в Германии смерть
