Кайрос - Дженни Эрпенбек
В этом августе ее коллега Хайке предлагает ей в те дни, когда по вечерам ее нет дома, встречаться с Хансом у нее в квартире. Я же знаю, каково это, когда ты молод, говорит она. Сколько лет Хансу, Катарина предпочитает не упоминать. В конце августа мама с Ральфом уезжают навестить дрезденских родственников, и Катарина впервые приглашает Ханса к себе.
Она живет прямо на Райнхардтштрассе, на пересечении с Альбрехтштрассе, на перекрестке тех ночных дорог, которыми он так часто ходил в юности. Будь молод, напутствуют мертвые. Брехт. Эйслер. Эрнст Буш. После спектаклей в театре «Берлинер ансамбль» дорога вела в бар «Хайо». В артистический клуб «Чайка». В погребок «Эстерхази». Рано или поздно в такую ночь он проходил одной из этих дорог мимо ее дома, который тогда еще не мог быть ее домом, ведь она еще не родилась. Он сейчас оказался в будущем? Будь молод, напутствуют мертвые. Бар «Хайо» вот уже четверть века как снесен, погребок «Эстерхази» уже четверть века как закрыт, от него осталась только маленькая, незаметная дверца, ведущая в подвал, которая открывается раз в сто лет, на миг в памяти Ханса возникает призрак, явившийся им две недели тому назад, эти сто лет как раз завершились, когда он в кругу других юнцов послевоенной поры учился в Берлине мыслить, надеяться и пить. Юность уже четверть века как снесена. Надежда уже давным-давно упокоилась на кладбище. Лишь мышление да пьянство остались от прошлого и с трудом удерживают позиции. Будь молод, напутствуют мертвые. Легко сказать. Слева на темной боковой улочке до прошлого года располагался старинный театр Фридрихштадтпаласт, зажатый меж двух домов, и, чтобы побыстрее добраться от трамвайной остановки до «Берлинер ансамбль», здесь можно было пройти напрямую. Теперь здесь за строительным забором виднеются одни руины. Во время сноса из-под бетонных стен показался изящный остов огромного крытого рынка. На протяжении столетия здесь сначала продавали и покупали хлеб, фрукты и колбасу, потом здесь приютился цирк, во времена Рейнхардта, в двадцатые годы здесь ставили «Орестею» Эсхила, а через каких-нибудь пятнадцать лет соорудили ложу для фюрера, над которой повесили лозунг «Сила через радость!», после войны кое-как залатали проломы от бомб, и танцовщицы каждый вечер, выстроившись в ряд, принялись задирать здесь голые ножки, а днем стал выступать клоун Фердинанд. Тем самым вместе с устаревшим храмом развлечений было снесено все, что это здание являло собой на протяжении всей немецкой истории. Был ли такой снос финалом или только превращением? Будь молод, напутствуют мертвые. Брехт лежит в земле. Ты нам еще нужен, сказал Эйслер. Ты должен себя щадить, ты незаменим. Но Брехт не послушался и умер всего-то пятидесяти восьми лет от роду. Столько же исполнится скоро и самому Хансу. Как ты поступишь с настоящим, которое было нашим будущим, вопрошают мертвые. В узком проходе между стенами двух домов, за чугунной решеткой, виднеются в грязи дощатые мостки, рядом валяются бутылка и смятая газета. Напротив дома Катарины – бункер, колосс, который невозможно взорвать, вместо жил у него пути отхода, вместо внутренностей – тяжелый камень. На его карнизах пробиваются березы. Он мертв? Или только притворяется мертвым в ожидании следующей войны? Гигант Паллант окаменел, когда Афина показала ему свой щит с головой Медузы. Его брат Дамастор в поисках утеса, который он мог бы метнуть в богов, случайно схватил своего окаменевшего брата и швырнул им во врагов. Если бы Ханс родился двумя годами раньше, его бы еще призвали во вспомогательный состав противовоздушной обороны. Отсюда до брандмауэра у самой Стены, силуэт которого вырисовывается так ясно, после военных бомбардировок простирается пустое, открытое взору пространство, посреди поля виднеется вход на репетиционную сцену Брехта, на фасаде висит табличка «охраняется государством», а все, что позади, вот уже четверть века как снесено, на детской площадке на переднем плане не колышутся конские каштаны, как и в то раннее утро, когда, чуть свет, Ханс проводил Катарину на поезд до Кёльна. Полицейский, охраняющий датское посольство, охраняет датское посольство и сегодня, в такой погожий денек на исходе лета он прогуливается перед своей алюминиевой будочкой. Старые и новые времена и их неразрешимые противоречия Ханс оставляет позади, отворяя тяжелую, огромную дверь в доме своей возлюбленной, Катарины, столь же юной, сколь и он в свои лучшие годы.
Она надела короткую юбку, чтобы ему понравиться. Сейчас она показывает ему, где живет. Длинный коридор, ведущий прямо в ее комнату. Слева и справа по коридору другие комнаты, кухня и ванная. А почему она вообще все еще живет с родителями? Квартира слишком большая, я не могу претендовать на собственную. Он только на секунду заглядывает в гостиную Эрики Амбах, тогдашней аспирантки, которая никогда его особенно не интересовала. Книги, кафельная печь, кушетка, перед ней низенький стеклянный столик, и, как же без него, красивый торшер, дизайн которого разработал его друг Лутц Рудольф. Присборенные шторы на окнах, выходящих на бункер. Наверное, так мать Катарины пыталась сделать вид на это чудовище частью интерьера, думает Ханс, следуя за Катариной, которая первой направляется в кухню, она испекла для него пирог. В кухне стена вокруг углового диванчика наполовину обшита сосновыми рейками. Ральф очень радовался, когда добыл рейки, говорит Катарина, он все сделал своими руками. А кто Ральф по профессии? Геолог, отвечает она и опять выходит с пирогом и тарелками в коридор. Локтем она поворачивает ручку двери в своей комнате. Ханс следует за ней с кофейными чашками. Пианино, расписной шкаф в деревенском стиле, письменный стол у окна. Принесу еще сахар. Только обернувшись, Ханс видит в углу ее постель, полускрытую распахнутой дверью.
Латунная, с вертикальными прутьями в изголовье и в изножье.
К этим прутьям ее можно привязать.
Привязать.
Эта мысль властно перечеркивает все, что могло бы послужить темой для разговора.
Привязать? – переспрашивает она и смеется. Ну, поиграть, в шутку. И она быстро отыскивает в шкафу несколько полотенец и лент, широких, прочных полотенец, как он посоветовал, чтобы путы не врезались в тело. Ведь он не хочет причинить ей боль. Конечно, он не хочет причинить ей боль, это же и так понятно. Но она должна раздеться донага. Ну, если он настаивает… И вот она уже лежит, белая на белой простыне. Сначала правую руку, потом левую, потом правую ногу, потом левую. Нет физической работы приятнее той, что значит больше, чем несколько простых действий. Много больше. Он несколько раз обматывает путами сначала одну за другой ее руки и ноги,
