Кайрос - Дженни Эрпенбек
Однажды, еще в детстве, говорит Ханс, я сидел в коридоре поликлиники, ждал, когда меня вызовут к зубному врачу. В кабинете лечили зубы девочке. Я услышал жужжание бормашины, а потом ее крик. Вот тогда я впервые в жизни и ощутил возбуждение.
Странно, произносит Катарина, размышляя, может ли она поделиться чем-нибудь подобным, но ничего такого не приходит ей в голову.
А сейчас? – спрашивает она спустя некоторое время.
А сейчас, говорит Ханс, я выйду на кухню, налью себе стакан воды и вернусь. Хорошо, говорит Катарина.
Ожидая, когда вернется Ханс, она замечает, что ноги у нее мерзнут и покрываются мурашками. Мама просила ее купить лука, но она забыла об этом от волнения, вызванного предстоящим приходом Ханса. Вообще-то странно, думает она, я голая, а он остался в одежде. Может быть, он стесняется и потому не возвращается ко мне? Снизу долетает рокот мотора, это останавливается, а потом снова трогается с места автобус. С детской площадки доносятся крики играющих ребятишек. Время от времени мимо проезжает машина. Когда она была младше, то иногда, подолгу лежа вечером в постели без сна, зачарованно наблюдала, как скользят по потолку ее комнаты пятна света, отбрасываемого автомобильными фарами. Но для этого пока еще слишком светло.
Наконец, и это продлилось куда дольше, чем нужно, чтобы налить и выпить стакан воды, Ханс снова возвращается в комнату. Что ты там делал? Сидел на кухне и курил, зная, что ты здесь. Зная, что я здесь? – спрашивает Катарина, качая головой. Зная, что я в любую минуту могу вернуться и на тебя посмотреть. Но ты всегда можешь на меня посмотреть. Да, но не так, самое сильное возбуждение вызывается возможностью. Сильнее возбуждения от того, что происходит в реальности? Намного сильнее, отвечает он, ведь только то, что мы воображаем, лишено недостатков, безупречно. Значит, когда я свободна, тебе во мне чего-то не хватает, говорит Катарина и в шутку дергает путы, словно стараясь освободиться. Нет, дело не в этом, говорит Ханс и улыбается ей, однако вид у него при этом рассеянный, будто он думает о чем-то своем. Катарине невольно вспоминается рука гиганта, пытающаяся удержаться за колено богини Дориды, своей противницы в бою. Или, спрашивает она Ханса, ты связываешь меня, просто чтобы я не убежала? Может быть. Значит, я тебя пугаю?
Ханс не отвечает, а вместо этого тщательно распускает путы у нее на ногах, расстегивает ремень и снимает его, а потом говорит ей: Повернись на бок.
Он бьет ее, раз, другой, третий, так что Катарина вздрагивает, и на теле ее проступают красные рубцы. Потом он откладывает ремень и начинает целовать ее в красные рубцы, уже вспухшие.
Только теперь, думает Катарина, она узнала его по-настоящему. Он всецело отдался ей или она ему? Или, если двое искренне любят друг друга, одно неотличимо от другого?
Знаешь, говорит она, когда Ханс развязал ей руки и лег рядом с ней, и голова ее лежит у него на плече, знаешь, мне кажется, я могла бы родить от тебя ребенка.
I/16
Официантку из «Аркады» зовут Барбара. Она красивая, похожа на русскую. Прикажешь к ней ревновать? – спрашивает Катарина, но не спросила бы, если бы до конца была уверена, что Ханс ее высмеет. И все же, с тех пор как он показал ей фотографии со своего пятидесятилетнего юбилея, она не настолько уверена в его чувствах, как в первые три месяца. Зачем он вообще показал ей эти фотографии? С психологом, которая как раз закуривает сигарету, у него был роман, длившийся больше девяти лет. И с хорошенькой ведущей новостей, вот тут слева, которая прислонилась к печке, его отношения продолжались целых три года. Обе они до сих пор прекрасно ладят с его женой, хотя та явно о чем-то догадывалась. А он в свою очередь знал, что Ингрид нравится его коллега Бернд. Что значит «нравится»? Это значит, между ними могло быть и что-то посерьезнее. Судя по тому, как он, танцуя на вечеринке, ее обнимал, изучил он ее просто досконально, сказал Ханс и рассмеялся. Средний палец на правой руке, которой он протягивает ей фотографию, пожелтел от табака. Обручальное кольцо он не носит. Людвиг, говорит он, совсем побледнел, когда увидел, как они танцуют. А когда еще и вот эта, сказал он, поискав среди снимков нужный и ткнув наконец пальцем в короткостриженую головку на фотографии, поцеловала меня в губы, мальчишка выбежал и целый вечер не возвращался. От поведения родителей его в буквальном смысле слова тошнило. Но это я узнал лишь позже. Кстати, недурной фотограф этот Мелис.
На следующий день, вечером, когда Катарина уезжает на костер к друзьям, Ханс сидит один в кафе «Аркада». У красавицы Барбары смена была вчера, и сегодня стаканчик корна и пачку «Клуба» ему приносит рябой официант.
Двадцать три часа. За столом напротив, отделенная большим залом, сидит какая-то компания и что-то шумно обсуждает. Ханс кладет перед собой блокнот в клетку, альбомного формата А5. Что же написать ему Катарине? Он пишет: «за столом напротив, отделенная большим залом, сидит какая-то компания и что-то шумно обсуждает». Сегодня он ощущает себя своего рода эхо-камерой. Как будто ему самому не полагается никакого текста. Зато приходится выслушивать каждую банальность этих незнакомцев, которые ему совершенно не интересны. «отделали бунгало. Звуконепроницаемые потолки нам не нужны. Выложено плиткой» – начинает фиксировать он глас народа. Прибегну к писательской рутине, если больше занять себя нечем.
Если так выглядит брак, зачем он вообще нужен? – спросила у него вчера Катарина.
Без него он не был бы тем, кто он есть.
Она кивнула, но через некоторое время с носа у нее капнула в кофе слеза.
От этого брака ему не избавиться никогда, как от врожденного порока.
Она кивнула.
Это сборище что, не может вести себя потише? «Всегда котел с водой, влажность воздуха, газовое отопление».
А у тебя было что-нибудь с кем-нибудь из тех, кто тебя пригласил на костер?
Да. С Себастьяном и с Андре.
С обоими сразу?
Нет. Промокнула слезы салфеткой и снова улыбнулась.
А почему ты с ними рассталась?
Себастьян мне разонравился, а Андре я всегда воспринимала скорее как друга.
Друга, с которым спала?
Ну, так получилось.
Понимаю.
Барбарой зовут официантку
