Кайрос - Дженни Эрпенбек
И тут она вдруг видит все, что когда-либо видел человек.
Видит мужские половые органы, вздыбленные члены с выступающими венами, розовые, светлокожие, смуглые или черные, с поблескивающими головками, видит, как, напряженные и тугие, входят они в отверстия, врываются в рот, проникают между грудями, как их обхватывают руки, видит половые органы женщин, тайную плоть с ее нежными извивами, видит, как она разверзается, поросшая волосами или бритая, влажная, оскверненная, как она сочится, поблескивает, растягивается, видит тяжелые груди, соски с большими темными ореолами, и груди острые, обликом своим напоминающие ягоды малины, видит разверстые рты, раздвигаемые анусы, налитые половые губы, морщинистые яички, все это приникает одно к другому, трется одно о другое, раздвигается, прижимается, сдавливает, осушает одно другое, присасывается одно к другому, извергается одно на другое, здесь, на дне свободы, она видит груди, члены и вагины, видит эрекции и половые губы, увесистые орудия, жадные языки, видит жидкости, исторгаемые яичками, видит жидкости, изливаемые на попы, на груди, в рот, на веки и на языки, видит слизь, сперму, слюну и мочу, видит экскременты. Возбуждение пронзает ее лоно, словно мясницкий нож. Свобода здесь, в подземном мире, учиняет резню и вызывает у нее приступ тошноты. Катарина распахивает непрозрачную дверь и вновь выходит на свет.
Молодая девушка, которая выходит из секс-шопа и просто застывает у двери.
Хочешь, пойдем выпьем чего-нибудь, обращается к ней кто-то.
Он что, рехнулся? Она качает головой и идет куда глаза глядят.
Как у тебя сегодня день прошел? – спрашивает бабушка, когда она возвращается домой. Все хорошо, отвечает она. Но больше ничего не добавляет. Кто бы мог подумать, что ад устлан дешевым ковролином, изношенным и грязным, что у про́клятых, которые целую вечность обречены стоять у полок с видеокассетами, есть только спины, а кнуты, кляпы и собачьи поводки – предметы, которых человек вожделеет более всего на свете? Неужели продавщица с крашеными волосами тоже была когда-то маленькой девочкой? И, может быть, поэтому на стойке – коробочка леденцов, рядом с вазочкой, полной вялых презервативов, Катарина вспоминает маски и скрывающие все тело костюмы, которые видела в магазине. Можно ли быть самим собой, если больше никто не знает, кто ты на самом деле? И если исполнение желаний – здесь вопрос всего-навсего цены, то не превращается ли любое желание в желание иметь побольше денег? Может быть, на самом деле люди стыдились именно этого, именно поэтому они и перевели такой магазин в бедный, неблагополучный квартал и, даже будучи его покупателями, стали скрываться за непрозрачными дверями.
В прихожей телефон примостился на маленькой настенной полке. Катарина хотела бы сказать Хансу, что она достаточно всего насмотрелась, что с нее хватит. Но телефон и сегодня молчит.
Девочка моя, надень тапки, а то простудишься.
I/11
В пансионате «Высокие дюны» есть всего один телефонный аппарат для отдыхающих, и находится он внизу в передней, прямо у входной двери. Выходит, позвонить отсюда Катарине, как он обещал, он не может. На пляже было жарко, слишком жарко, чтобы читать. Ингрид и Людвиг сидят сейчас за столом и играют в шахматы, Ханс читает, до ужина у них целый час. В шесть часов, в условленное время, Ханс откладывает книгу и подвигает стул к окну. С бокалом вина смотрит он оттуда на юго-запад и верит, что Катарина сейчас тоже сидит где-то и вглядывается, вслушивается в даль, надеясь уловить вести от него.
В тишине между двумя ходами у него за спиной Ханс вспоминает, как недавно Катарина в кафе «Аркада» закинула ногу на ногу. Он с трудом удержался, чтобы украдкой не просунуть между ними руку. Не знаю, говорит Ингрид, как выйти из положения. Потом снова наступает тишина. А еще у Катарины круглые колени, ему это так нравится. Возьми слона, говорит Людвиг. На доске передвигают слона, потом коня, потом пешку, потом ферзя. Белые, черные, белые, черные. Внезапно Хансу кажется, будто он ощущает на себе взгляд Катарины, устремленный на северо-восток. Преодолев расстояние в шестьсот километров, его тоска по ней и ее тоска по нему сплетаются друг с другом, словно их не разделяет пространство и время. Черт, а вот это я и не заметила, говорит Ингрид. А что, если бы он стал жить вместе с Катариной? Хочешь переиграть? Нет-нет. У Катарины изящные маленькие ноздри. Крылья носа, когда она возбуждена, начинают подрагивать. Шах, говорит Людвиг. Вставая, чтобы налить себе еще глоток вина, он замечает, как сосредоточенно Ингрид и Людвиг смотрят на доску. Как хорошо им друг с другом. В сущности, думает он, одна любовь ничего не отнимает у другой.
Каникулам положено быть благотворными и скучными, и такими они и выдаются. Ханс лежит на пляже, читает, дремлет, произносит несколько слов, заходит, не умея плавать, в воду только по колено, он пытается совладать со своей тоской и не знает как, ищет тень, читает, дремлет, бросает владельцам мячи, залетевшие из чьей-то игры в его собственное существование, Ханс строит с Людвигом, в сущности еще ребенком, как и, пожалуй, он сам, замок из песка, Ханс снова читает, Ханс не хочет это признать, но тоска и правда болит, вот только где именно таится эта боль, ему непонятно, то ли в диафрагме, где, по мнению древних греков, обитала душа, то ли в сердце, которое уже несколько дней бьется неровно, то ли в легких, откуда дыхание вырывается словно с надрывом? Ханс заставляет себя во второй, а потом и в третий раз отправиться на мелководье, но неизменно, проходя эти несколько шагов, отделяющие его от воды, старается не поднимать глаза, он отказывается замечать мясистые спины и волосатые ноги и руки развалившихся на пляже отпускников, защищая тем самым свой внутренний мир, Ханс утопает в рыхлом песке и видит только этот песок у себя между пальцами ног, он ищет янтарь и не находит, он хочет унестись отсюда куда угодно, он вытряхивает песок из ботинок, но на зубах скрипит по-прежнему. Он идет с семьей в музей, на здешнем берегу отдыхали после набегов викинги, на поле за этим местечком высится курган с могилой такого древнего воина, поблизости сидят на гнездах аисты. В хорошие
