Кайрос - Дженни Эрпенбек
Ты уже решила, что хочешь посмотреть? За покупками непременно иди на Шильдергассе. В Римско-германский музей? Посмотреть мозаику Диониса? Но Катарина не отвечает, она вдруг застыла, вся маленькая стайка тоже замирает, в чем дело? – спрашивает тетя. У лестницы, ведущей вниз, в метро, сидит на полу небритый старик, в двух метрах от него девушка, немногим старше Катарины, но страшно исхудавшая, болезненного вида, рядом с ней двое плохо одетых молодых людей. Все они сидят на голом полу. Старик поставил перед собой табличку, на которой написал кривыми буквами: «Подайте на еду». Один из молодых людей задремал, другой вместе с девушкой ждет перед тарелкой, на которой лежит мелочь. Разумеется, Катарина знает, что на Западе существуют нищие, но одно дело знать, и совсем другое – видеть собственными глазами. «Истина всегда конкретна», разве не Ленин это сказал? Ханс недавно напечатал для нее эту фразу красным цветом – и подарил ей этот лозунг на их двухнедельный юбилей. Это они от бедности, говорит бабушка. Да какое там, прерывает ее Манфред, просто лентяи, не хотят работать, добавляет он так громко, что те, о ком он говорит, не могут его не расслышать: шли бы работать, вместо того чтобы пить или принимать наркотики. Манфред говорит об этих нищих как о мертвых, как о неживых фигурах, чучелах. Неужели кто-то, у кого есть выбор, и вправду предпочтет сидеть на полу и нищенствовать, вместо того чтобы пойти работать? Катарина невольно достала кошелек, но там только социалистические, ничего не стоящие здесь деньги, нищим они ни к чему. Идем, не задерживайся, говорит тетя, тянет ее за рукав и сводит по ступенькам, пока нищие не исчезают из поля ее зрения. Внизу на платформе Катарина спрашивает: а что они делают зимой, в мороз? Все просто, отвечает Манфред, зимой они лежат на решетках отопления.
Хорошо, что вагон так грохочет и скрипит, и потому во время поездки молчание Катарины не очень заметно. Молчание ее так велико, что без труда заполняет собой те десять минут, пока шестнадцатый маршрут идет сначала под землей, а потом и по земле. Выходит, нищие для тети, дяди и кузины – привычное, само собой разумеющееся зрелище. Сделать понятное и само собой разумеющееся новым, необычным и загадочным – вот истинная цель искусства, недавно сказал Ханс. Неужели у этих людей действительно был выбор и они сознательно решили просить милостыню? Но тут тетя уже нажимает на кнопку открывания дверей, и говорит: Приехали.
Так как же выглядит свобода? Бабушкина квартира располагается в полуподвальном этаже. Хороший квартал, и жилье тут дорогое! – но я хотела быть поближе к Анни. Анни с мужем и дочкой тоже живут в дорогом квартале, но в новостройке, а это еще можно как-то потянуть. Бабушка смотрит из окна гостиной прямо на цветочную клумбу: Разве не красиво? Сквозь цветы она иногда различает ноги людей, которые могут позволить себе квартиры на верхних этажах. Я каждого узнаю по ботинкам! – говорит бабушка, громко смеется и ставит на плиту кофейник. Ну, расскажи, как вы там, просит тетя Анни. Рассказывая, как они там, Катринхен осматривается в комнате. Диван, кресла, книжный шкаф, асимметричный кофейный столик, на нем фикус, на стене картина с латающими сети рыбаками, диванные подушки с вмятиной посередине, нежно-голубой кофейный сервиз на столе – все это Катарина очень хорошо помнит, ведь еще пять лет тому назад бабушка жила в Восточном Берлине. Чтобы в этом удостовериться, Катарина хватает маленькую кругленькую латунную коробочку, с которой так любила играть в детстве, и снимает с нее крышечку, правильно: там, как и раньше, хранятся спички с цветными серными головками. Сейчас она приехала на Запад и одновременно вернулась назад, в собственное детство. Позднее она выходит в туалет и видит в ванной комнате тряпочки, как и раньше, в восточной квартире бабушки Эмми, развешанные повсюду, на батарее, под раковиной, на прищепках на шнуре, протянутом от полочки к стенке, а еще на веревке над ванной. Прямо за домом бабушки Эмми тогда проходила приграничная полоса, и бабушка иногда веселилась, вытряхивая тряпочки с кухонного балкона, так что пыль и крошки, оставшиеся от завтрака, летели вниз, прямо на нос стоящему на посту пограничнику. Раньше бабушка Эмми вытирала своими тряпочками Восток, а теперь вытирает ими Запад.
На завтрак они едят йогурт «Данон». Катрин заезжает за Катариной на мотоцикле. Нищие в пешеходной зоне вокруг Кёльнского собора уже не столь потрясают Катарину. Неужели так быстро привыкаешь к тому, что тебе повезло больше, чем другим? По пути к достопримечательности кузина идет впереди, она следом, и, сделав всего шаг, переносится из настоящего в собор, где времени не существует. В полумраке выделяются серые готические колонны, напоминающие замерзший лес. «В чудовищной бездне царила ночь,/ И холод и мгла, как в могиле,/ И, только сгущая бездонную тьму,/ Лампады робко светили»[28]. По свету Гейне узнал глубину мрака, он не дал ввести себя в заблуждение тому, что было освещено. Как будто предчувствовал, что грядет, думает Катарина. Родись он столетием позже, и в этой Германии его бы прикончили. И как еврея, и как мыслителя.
Когда они выходят из собора, кузина показывает ей башню, пострадавшую во время бомбардировок, тогда пролом спешно заложили кирпичами, чтобы она не обрушилась: заплатку называют «кёльнской соборной пломбой», как будто готическая башня – это зуб. Об этом Катарина должна рассказать Хансу, когда снова вернется в Берлин. Разве он сам не пережил войну еще ребенком? Кристиан ждет их в «Макдоналдсе». Знаешь, сначала папа был против, но теперь Кристиан – член нашей семьи, говорит Катрин, в подтверждение кладя голову жениху на плечо. Неужели в кафе самообслуживания может быть так чисто? С отделяющими столики друг от друга деревянными, выкрашенными в белый цвет решетками, почти как во дворце. Тем временем она узнает, что кузина изучает банковское дело, а Кристиан собирается стать инженером. На собеседовании при приеме на учебу она сказала, что ее идеал – Аденауэр. Аденауэр? Почему именно Аденауэр? Понятия не имею, но это очень помогло, – и мне это подсказал Кристиан. И снова кладет ему голову на плечо. Аденауэр продал восток за членство в НАТО, говорит Катарина. Да? Это ей недавно разъяснил Ханс. Слушай, извини, конечно, возражает ей кузина, но зачем ты связываешься с таким стариком, у подобных отношений нет будущего.
К ужину Катарина возвращается в полуподвальный этаж, ты не накроешь на стол? В условленное время, в шесть часов вечера, телефон на полке
