Кайрос - Дженни Эрпенбек
Дадим мы новые лодки
Свободной страны рыбакам,
Что будут, надежны и ходки,
Упрямо перечить волнам.
Из стали горячей потоков
Мы выплавим сотни машин,
И нужную технику к сроку
Получит от нас селянин.
Умелым, сметливым крестьянам
Комбайны дадим, трактора,
Чтоб к нам с их усердием рьяным
Пришла урожая пора.
Сольются в едином порыве
Рыбак, хлебороб, сталевар,
В груди ощущая нелживый
Народного дружества жар!
Да уж, это не Гёльдерлин, говорит Ингрид. Само собой, откликается Ханс, это Курт Бартель. Тут Людвигу поясняют, что поэт рабочего класса Курт Бартель кратко именовал себя Куба, однако это занимает его ровно три с половиной секунды. Он словно считает про себя со скучающим видом, ожидая, когда отец замолчит, а потом мимолетно улыбается, опять-таки в угоду отцу.
В сущности, Куба был очень талантлив.
«В сущности» звучит в твоих устах как смертный приговор, вставляет Ингрид.
Ну да, соглашается Ханс. К тому же нелегко отречься от собственного призвания и истинного служения народу ради конкретных сиюминутных целей.
Если бы это давалось без труда, поэтом мог бы стать каждый.
Но зачем тогда вообще писать?
Чтобы познавать мир.
Ах да.
В такие моменты Ингрид не может решить, смеется над ней Ханс или просто проверяет по ее реакции, прав ли он.
Кубе хватало одного желания что-то изменить.
Но неужели ты думаешь, что сталевары, рыбаки и хлеборобы после сооружения фонтана стали вместе ходить по вечерам в кабак?
Может быть.
Чушь. Такие желания искажают результаты измерений сильнее, чем грязная тряпка.
Было время, когда Ханс любил Ингрид за такие фразы.
Вернувшись, он украдкой бросает взгляд на телефон, стоящий в нише у входа в пансионат «Высокие дюны». Несколько раз, отправляясь утром за булочками, Ханс пытался позвонить в Кёльн из телефонной будки, но его так и не соединили.
Ты сказал, что наши отношения продлятся, пока я хочу, а я больше не хочу. Вот что скажет ему Катарина завтра, когда вернется и он сможет позвонить ей, он в этом почти уверен. Слушай, помоги мне, чертова пробка сломалась. Нет, сейчас он не поможет Ингрид вытащить пробку, ему надо изо всех сил сдерживаться, чтобы утаить в душе безмолвное: «А я больше не хочу». Сама вытащишь, говорит он, не поднимаясь со своего места у окна. Он замечает, как тишина в комнате становится более глубокой, но ему все равно, да и его тоска вот уже несколько дней не ощущается как Сороковая симфония Моцарта. И почему это у тебя, собственно, такое плохое настроение? А я больше не хочу. Или телефонный звонок раздастся в пустоте. Что? И почему у тебя такое плохое настроение? Нормальное настроение. А я больше не хочу. Ему приходят в голову от трех до пяти причин, почему так все кончится. А если Катарина вообще не пойдет за его письмом на почтамт? Нет, самое главное, чтобы тебе было удобно. Ему нужно выдержать еще неделю отпуска на Балтийском море, пока девочка будет вновь привыкать к берлинской жизни, в которой ему не найдется места. Слушайте, хватит ссориться, говорит Людвиг. Да мы и не ссоримся, говорит Ханс.
I/12
Еще в поезде, почти у самого Берлина, ее внезапно осеняет: а почему бы ей не поехать на Балтийское море и не удивить Ханса? Каждый имеет право полежать на солнышке, ведь правда же? У нее еще остается два свободных дня, и на что их потратить, если не на то, чтобы с ним увидеться? Неудержимая радость, охватывающая Катарину при мысли о встрече, хочет вырваться наружу, прямо сейчас. Что, если ей непосредственно перед окончательным прибытием поезда еще на минутку выскочить в Западном Берлине, на легендарном вокзале «Зоологический сад»[29], чуть-чуть побродить по запретной зоне и час спустя уехать домой поездом городской железной дороги? Виза ее была действительна только в Кёльне, но один ее приятель, которому разрешили съездить в Гамбург на крестины, продлил, нарушив все правила, свое официальное пребывание на целых три дня, чтобы посмотреть еще Киль и Любек. Они обрадуются, что ты вообще вернулась, сказал он ей. Старое, усталое государство поверило юной девочке и позволило ей уехать, и вот эта девочка, спускающаяся по ступенькам в зал ожидания, чтобы оставить чемодан в камере хранения, внезапно получает право. Право погулять в «мертвом пространстве», где никто ее не видит и даже не догадывается ее искать. Ступенька за ступенькой Катарина меряется силами с государством, которое поступило с ней милостиво и надеется, что и она поступит с ним честно. Ступенька за ступенькой Катарина спрашивает себя, что, если ее отказ возвращаться по расписанию – что-то вроде шапки-невидимки, маски, скрывающего все тело костюма? Остается ли она там, где никто ее не знает, где она – чужая всем и каждому, самой собой?
На полчаса она оказывается за пределами системы, и ее страх не был вызван опасением, а игра не подстегивалась сознанием, что рука ее государства может дотянуться и сюда и что кто-то, возможно, тайно следит за ней и здесь. Она боялась того, с чем одновременно играла: что ее получасовое одиночество грозит перерасти в одиночество длиною в жизнь. Что она полетит из прежней жизни вниз головой, словно в пропасть, в какую-то иную реальность, что она будет исторгнута из своего привычного мира и что ей придется остаться здесь навсегда. Играет она с самой собой, а то, что внушает ей страх, носит ее собственное имя. Не прошло еще и часа – на столько она оплатила ячейку в камере хранения, – как она уже снова получает чемодан и садится в поезд городской железной дороги, идущий до вокзала Фридрихштрассе.
Первыми словами
