Туда нельзя - Ксения Викторовна Драгунская
– Что за таинственная смерть в лодке на озере? Несчастная любовь?
– Вот уж вряд ли, Алатович – взрослый человек. Сколько ему лет, кстати? Допустим, сорок с небольшим.
– Старик по тем временам. Помнишь, у Бунина? «На крыльцо вышел высокий старик сорока трех лет». Поплохело просто?
– Какое «поплохело»? У него вереск в руках!
– Ну и что?
– Как – что? Вереск – цветок одиночества!
– Это что за пурга, что за девочковое, ты откуда это взяла?
– Сам ты девочковый, прогугли, это всем известно, кроме тебя, урбаниста. Самоубийство.
– Ого! – удивился Никита.
– Да.
– Из-за чего же?
– Надо придумать.
– Финансировал революционеров, – предложил Никита, – но раскаялся? Тайное общество?
– Нет, ну ерунда какая-то, – поморщилась Лада. – Не надо в политику, решили же, что человеческая история, только про взаимоотношения, про чувства.
– Хорошо. Так, а он может быть влюблен в способного крестьянского мальчика?
– Здрасте. Приплыли. Вот сейчас-то тебе денег отвалит Минкульт на такие экзерсисы! Ну это реально полный отстой. Во-первых, после «Горбатой горы», «Смерти в Венеции», «Молитвы за Бобби», да хоть одной «Рогатки» Колядовской тема вообще закрыта. Остальным желающим высказаться по этому животрепещущему вопросу уже делать нечего. Во-вторых, это, как ты понимаешь, не мое. У меня взаимоотношения такого рода не вызывают ни насмешки, ни осуждения, ни любопытства. Это где-то там. Где-то там, далеко от меня. И вообще, ерунда полнейшая – русский офицер, и на тебе. Пошлота какая-то, прости…
– Русский офицер, как и любой другой человек, не гарантирован ни от какой напасти. Знаешь, как в песне поется? «Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь…» – томно и очень похоже на Утёсова пропел Никита.
– Нет, но не до такой же степени… Нет, не моя тема. Мне их ужасно жалко на самом деле… Старость ужасная почти у всех…
– Это да, не позавидуешь…
Вспомнился старик Арлоцкий. В самом начале восьмидесятых, едва поступил в театр, и комсомол был еще в большой чести, дали комсомольское поручение – проведать одинокого приболевшего актера, бывшего героя-любовника, оставшегося не у дел. Должны были идти вдвоем с актрисой-однокурсницей, но она, беременная, занемогла. Комсомольский фюрер ухмылялся, выдавая под расписку общественные деньги на гостинцы и бумажку с адресом. Закупился яблоками, шоколадно-вафельным тортиком и пошехонским сыром, пришел. Старый дом в Неглинных переулках, последний этаж. Арлоцкий открыл, и Никита испугался – в полумраке прихожей, в мутном свете лестничной лампочки лицо, изуродованное алкоголизмом и пластическими операциями, было страшно. Серо-желтое лицо мертвеца, на котором жили и сияли только глаза, – и Никита уже хорошо знал это сияние женских глаз. Но тут такое же сияние было в глазах пожилого мужчины, небритого, в заношенном шелковом халате.
– Здравствуйте, Георгий Феликсович, ну зачем вы нас расстраиваете? – бодро начал Никита. – Болеть вздумали, в театре все беспокоятся…
– К чему церемонии, можно просто Гоша, – поправил старик, помогая Никите снять куртку, прикасаясь горячими сухими руками. Перстень с черным камнем на среднем пальце.
Несло кошатиной. В глубине квартиры пробили часы.
Прошли на кухню. Похоже, старик пил средь бела дня – на столе стояла полупустая бутылка коньяка, рядом огрызок яблока.
– Коньячку? Чуть-чуть, за компанию?
Никита боялся алкоголя, с подросткового возраста зная про себя, что становится сперва слезлив, а потом непредсказуемо зол. К тому же в театре уже насмотрелся на коллег, в том числе и орденоносцев.
Но пригубил:
– Ваше здоровье, Георгий Феликсович, будьте здоровы.
Старик выпил рюмку, отставив мизинец, и действительно закусил яблочком. Опять пробили часы, но другие. Резал сыр и тортик, заваривал чай, шутил, то и дело прикасаясь к Никите, к плечу, руке, колену.
– Пока заваривается, идемте, покажу свое логово…
Снова пробили еще одни часы.
У старика была коллекция часов с боем, они звонили постоянно – какая-то путаница со временем… или времени здесь не было вовсе.
Старик острил, рассказывал байки, турнул попавшего под ноги кота… Фотографии, фотографии, фотографии по стенам…
Было жутко думать, что эта развалина, этот иссосанный пороком и пьянкой Кощей и вон тот парнишка на черно-белой фотографии, ослепительно улыбающийся, белозубый, пышущий красотой, жизнью и радостью, – один и тот же человек. Комнаты шли анфиладой. Эротические картины и гравюры становились все откровеннее. Прежде это была квартира знаменитого (переулок недалеко от театра назван его именем) актера таких же пристрастий, как и бедняга. Арлоцкий был молод и прекрасен, а великий уже увядал. Должно быть, поладили, поскольку квартира с камином досталась Арлоцкому по завещанию.
Вдруг – виолончель и вечернее платье, под ним свежие цветы в напольной вазе. Мама играла на виолончели. Эротические картины, и вдруг – фотографии прелестного мальчика-пионера с мамой.
Все время звонили часы.
Никита честно выпил чашку чаю и стал прощаться.
– Позвольте, позвольте, я всегда подаю гостям пальто…
Арлоцкий подал ему куртку и чуть задержал руки, словно обнимая за плечи. Никита не придумал ничего лучшего, как дружески похлопать по этой сухой, старой руке. Изумило прикосновение к перстню – черный камень на теплой руке живого человека был ледяным.
– Заглядывайте, приводите молодежь, приносите вина и дровишек, растопим каминчик, расскажу вам кое-какие секретики, перемоем всем кости…
И, открывая дверь, жадно и жалобно:
– Придешь?
– Георгий Феликсович, – подавляя тяжелый вздох, сказал Никита, – если вы не будете (хотел сказать «трогать меня руками») пить коньяк с утра пораньше под яблочко, то я буду вас навещать. Вы очень интересный собеседник.
Больше в квартире на Неглинной он никогда не появился. Менее чем через год, осенью, когда в продрогшей Москве еще не запустили отопление, старик растопил камин и, будучи нетрезв, задремал, упал у камина, обжег спину и вскоре умер в больнице от сепсиса. Хоронили на Введенском кладбище. Никита не смог быть на похоронах, но смутное чувство вины и жалости привело его на Введенское. На свежей могиле был казенный венок от театра и фотография прекрасного юноши. Через некоторое время домработница принесла на вахту театра шубу. Феликсыч просил отдать. Было страшно неловко, что подумают другие. Шубу, настоящую волчью, длинную, тяжеленную, сдал в хранилище, потом увез в деревню, едва купил там дом после женитьбы.
– У Алатовича будет перстень с холодным черным камнем, – сказал Ладе Никита. – И шуба.
– Там лето у нас, – напомнила она.
– Придумай про шубу… Значит, Алатович погибает, распоряжается собой, посредством какого-то зелья… Изящная бутылочка… Допустим, он полюбил этого парня.
– Полюбил как сына, – напомнила Лада.
– Нет, начать надо с того, что парень очень способный, необыкновенный.
– И вот Алатович начинает в него вкладывать, передавать свои знания и
