Туда нельзя - Ксения Викторовна Драгунская
И откуда эта напасть? Отродясь в роду красавцев не водилось. Были крепкие, приглядистые мужики, но такой способности сражать наповал одним взглядом, улыбкой, голосом…
Его любили кошки, коровы, собаки, лошади, все тянулись. Бабы и бабочки.
Мучила совесть, потом проходило… Да ладно, не так чтобы уж мучила. Громко сказано. Сутки дурного настроения – и баста. Пожалуй, по-настоящему совесть мучила лишь однажды, когда про варежки. Было сто лет назад, под Новый год стоял дикий холод, морозный туман, и почему-то как-то на три минуты он попал в квартиру, где уже «разминались», праздновали предновогодье его друзья и подруги, а хозяйкой была девушка с круглыми карими глазами, простая и веселая, и зашел-то всего на три минуты кому-то что-то передать, а очнулся в полпервого ночи – никого нет, тишина, пустое Садовое за окном, только они с кареглазой сидят на кухне и разговаривают, почему-то шепотом, про всякую ерунду, про обмороженное на дворовом хоккее ухо, про речку и лес на даче, и хочется говорить еще и еще, держаться за руки и смотреть друг на друга, но метро скоро закроют, свитер пахнет духами девушки, а дома две дочки и жена с привычкой чуть что вскрывать вены.
– Я сейчас пойду, – сказал он. – А к тебе приду первого… Нет, лучше второго января…
В коридоре бросились друг к другу, стали целоваться и строить планы на будущее – про лес и речку, путешествия и разговоры, потом опять целоваться, опять шептаться, и он еле-еле, чудом успел на метро, вошел к себе, увидел лицо жены, терпеливо ждущей на кухне, и не пришел ни второго, ни третьего, ни какого-то там еще, и мучился, а в феврале зазвонил домашний телефон, и единственный в мире голос, который хотелось взять в ладони, целовать и пить, сказал просто и ласково:
– Ты у меня варежки забыл.
– Да, правда, – слыша огромные паузы между гулкими ударами своего сердца, еле выговорил он. – Вот идиот. Заскочу к тебе на днях. Прямо вот завтра. В крайнем случае – послезавтра…
Он не любил и не мог пить допьяна, алкоголь не был для него обезболивающим: быстро становился слезлив, дальше – неуправляемо зол, и вот, полулежа на диване с кружкой лимонной воды в руках, растерзанный, страдающий, стараясь не думать – как там она, ей-то теперь каково, – он затаил глупую надежду, что потом с ней соединится. Когда-нибудь потом. «Осточертели мне, бабоньки, ваши пустозвонные красоты, хочется настоящести». И тут как раз появится она – заветная верная подруга, веселая, круглоглазая и родная, такая как есть, настоящая, с которой не будет скучно до самой смерти. Он найдет ее, отыщет, достанет откуда-то из сундука жизни, из вороха встреч, влюбленностей и пустых перепихонов…
Но нет. Не отыскал.
Да ведь они чем-то похожи. Эта с варежками, чье имя уже и не вспомнить, и Лада… Чем же? Голосом? Улыбкой? Или вот этой самой настоящестью?
Зачем он позвонил, этот музыкант-молокосос? Зачем напомнил?
Торгует ягодами на трассе? С нее станется… Интересно на какой… Вся эта история и началась на трассе. Года два… или три назад? Как быстротечна, но непомерно длинна жизнь… Сколько дается человеку четвергов, Прощеных воскресений, Первомаев, двадцать девятых февраля, можно встать на базаре и торговать четвергами, как творогами, – вам какой? Посолнечней, подождливей, посуматошнее, потише, летний, осенний?
Да.
Ехал по трассе, возвращался из глуши, где была встреча со зрителями.
«Удивительный человек… Ему абсолютно чужд снобизм, – щебетали о нем. – Он может бесплатно выступить в Доме культуры районного центра. И приедет сам».
Любил ездить. Отдыхал за рулем, слушал музыку, думал. И да, да, тянуло к другим, в другой мир, где после «творческой встречи» (дурацкое словосочетание) могут подарить банку солений, мешочек сушеных грибов, самодельный чехольчик для гаджета, самиздатовский сборник нелепых стихов, трогательных и аляповатых, как наивная живопись…
Гнал по трассе в сторону Москвы. Стояла «календарная весна» – черное и серое, холодное и сырое, когда он ехал в невеселых думах, что грядет что-то вроде юбилея, шестьдесят пять, как ни крути, и хорошо бы что-нибудь сотворить, «вздрогнуть», да так, чтобы все ахнули. Но что, что? Классика не грела – сколько можно? Пьесы молодых должны ставить молодые. Двадцатые годы? Тридцатые? Советские пьесы? Что-нибудь забытое? Или вообще устроить этакую «мистификасьон», подговорить кого-либо из знакомых авторов выступить под псевдонимом – якобы никому не известный забытый драматург, придумать ему биографию… Редкие автомобили обдавали друг друга жижей с реагентами, по обочинам лежал заношенный, усталый снег… Снег! Бедный снег…
Как ему радуются, когда он приходит глубокой осенью. Непременно тайно, ночью; почтальоны, дворники и дети встречают его первыми… И все с отвращением смотрят на него в марте, когда он лежит грязный, старый, надоевший, все торопят его конец…
На заправке никого не было. Под потолком на плоском экране мельтешил сериал, где снимались друзья, приятели и ученики.
Возле кассы лежали две брошюры.
– Книжечку вот возьмите, – сказала кассирша, глядя на него озадаченно. – Земляк наш пишет, краевед, все про наши края знает…
О, этот озадаченный взгляд был ему хорошо знаком – «похож на кого-то… на артиста, что ли, на какого…» – и следующие стадии: сомнение, недоверие и окончательное узнавание, смущенное хихиканье и «можно с вами сфотографироваться?».
Сфотографировались. Книжку прикупил, чисто из благотворительности.
Сел выпить кофе. Сколько книжек ему дарили на встречах со зрителями! Чокнутые графоманы в пахнущих кошками пиджаках, восторженные стареющие барышни, юноши с обгрызенными ногтями… Все эти «Под небом малой Родины», «Босиком по косогору», «Зацелую Русь стихами» в мягких обложках чудовищного дизайна… На этой же, цвета и фактуры крафт-бумаги, было написано просто и четко: «Наш район». Начал листать. История – не мелочась, прямо с неолита.
Позабавила фраза: «После успешных внешнеполитических действий Ивана Третьего к Московскому княжеству отошли некоторые земли Великого Княжества Литовского, ныне территория Красномайского сельсовета».
География – схемы про рельеф и почвы, цифры про озера и реки. Трудовые будни – мутные фотографии ветеранов труда, перечисление закрытых после падения СССР заводишек и колхозов. Тоска зеленая. Перевернул страницу. «Легенды и мифы».
Его выкликала кассирша; заправщик, осерчав, вошел в кафе: «Алё, командир, ты один тут, что ли?»; пытался наезжать какой-то крендель – мешала оставленная у колонки машина, – но высокого человека с копной каштаново-седых волос уже не было на заправке сырой календарной весной в конце второго десятилетия двадцать первого века. Он сидел в землянке лютой зимой сорок второго, где женщина, засыпая, все напевала песню уже крепко-накрепко спящим детям, а другая женщина держала ее за руку.
Очнувшись, он тщательно извинился
