Туда нельзя - Ксения Викторовна Драгунская
– А кстати, где он болтался с Русско-японской войны по шестнадцатый год?
– У японских самураев. Может, он вообще, шпион? «Штабс-капитан Рыбников», но напротив, с русской стороны. И в мальчике он видит необыкновенные способности. Хочет ему передать… Но парень уходит на завод. Подается в пролетарии. Алатович просит его не уходить, но он уходит. Ему интереснее в городе, на заводе.
– И что теперь, из-за этого Алатович умирает?
– Нет, не из-за этого, а из-за того, что чувствует, что ослаб, пал духом. Какого-то холопа просит не уходить… Что этот деревенский малый его пересилил, перещеголял… Зелье в лодочке…
– Так. Тогда Блаженный Пролетарий – это и есть тот малый, ушедший на завод.
– Да! Алатович умер, а его умения остались у парня. Гипноз. Провидение. Парень становится каким-то партийным начальством. Но умения, «волшебства»-то никуда не делись! И он помогает своим, землякам, жителям окрестностей не как партийный, а как чудотворец.
– Да это фарс какой-то…
На этот счет у Лады были свои соображения:
– Ты же сам говорил, что то время для современных людей – это «легенды и мифы». Поэтому лучший жанр для нашего фильма – псевдоисторический трагифарс. Секрет зелья знает девочка, она полька или белоруска, Мартой давай назовем. Потом в советские годы она становится Марфой. Это она – та самая женщина, которая усыпляет, безболезненно отправляет на тот свет еврейских женщин и детей, когда ясно, что вырваться из оккупации невозможно. Значит, дети. Марта, этот парень, как бы его назвать, какое-нибудь имя заковыристое, и по всем правилам должен быть и еврейский мальчик, влюбленный в Марту. Главным героем будет эта девочка. Это все ее жизнь с тысяча девятьсот шестнадцатого года (ей четырнадцать) до послевоенного времени, когда по заступничеству и чудотворению Блаженного Пролетария она избегает ареста и суда – односельчанин оклеветал, что она сотрудничала с оккупантами.
– Ну это же сказка какая-то выходит…
– Сказка. Сказка. А как же без сказки? Людям нужны сказки.
По многу часов подряд работали, но вдруг хватало взгляда, улыбки, прикосновения, и работа побоку, не могли отлепиться друг от друга сутками, с ним такого не бывало уже давно, а может, не было никогда… Вместе долго принимали душ или лежали в ванне и там тоже не могли разлепиться, оторваться друг от друга. По ночам много разговаривали. Рассказывала о себе. «Лада Жовнер – это не последняя новинка отечественного машиностроения, это человек-женщина».
Детство в крошечном татарском городке в Башкирии.
Мама, вдова, уже имея двоих взрослых сыновей, родила от еврея. Тот дал девочке фамилию и отчество и больше ею не интересовался. В семье матери верховодил ее старший брат. Вдруг стал соблюдающим мусульманином. Сестра и ее незаконнорожденная еврейская дочь сделались изгоями. Бабушка тайно приносила пирожки. «Дамирка узнает, беда будет». Хорошее совпадение – еврейский папа из Питера тоже вдруг стал соблюдающим иудеем. «Никого более жестоковыйного, чем неофиты, быть не может. Любой атеист добрее и сострадательнее в сто раз», – думал Никита. Папаша уехал в Израиль и был таков. Нищета стояла тотальная. У братьев были свои семьи, оба работали «на северах». Дальше больше – на фоне всех невзгод мать связалась с сектантами. В школе гнобили за одежду-обносы. Дважды серьезно думала о самоубийстве, но всякий раз передумывала, отвлекало что-то, меняло настроение, заставляло верить, что впереди будет хорошее и счастливое: однажды в лесу запела, кружась над девочкой, необычная розоватая пташка, в другой раз четко услышала, как река строго сказала: «Иди домой!» Река и птичка оказались правы – вдруг не то одумался папа-иудей, не то озаботился кто-то из школьного начальства, но случилось чудо. Приехала сестра отца из Питера, строгая бизнесвумен, за несколько дней оформила опекунство и увезла. Мать едва реагировала на эти перемены, секта заменила ей все. Подписала бумажки и собрала в дорогу несколько «тайных» бабушкиных пирожков… Летели бизнес-классом. Сразу из Пулково ломанулись в торговый центр, перекусили, и тетя Аня покупала девочке в «Эйч энд Эм» все, за что у той глаз зацепится. Переодела в дамской комнате, все новое, от трусиков до курточки и сапожек, старое выкинула прочь. К вечеру поднялась температура, начался бред, какой-то нервный срыв. Но уже была совсем другая жизнь, добрые доктора, пятикомнатная квартира на Фурштадской, репетиторы, приличная школа с французским и немецким, порядочная пожилая домработница, приучавшая к хозяйству. Наводила чистоту и готовила Лада моментально, незаметно и изумительно. Подарочный вариант жены. Жена должна быть веселой и доброй. Веселый и добрый человек уже красив. А если еще и умная… Лада немало книжек прочитала, но главное – сердечный ум человека, настрадавшегося с детства и не озлившегося.
«Если бы все люди были как братья и сестры, было бы лучше. А детей приносили бы ангелы. Как ужасны, как неизлечимы детские несчастья…» Думал про своих носатых, рослых, некрасивых дочек. А если они тоже чувствовали себя несчастными, одинокими в этой знаменитой, благополучной, но обрыдшей и отцу, и матери семье?
Котуранов много играл Чехова, тексты пьес и рассказов страницами знал наизусть. «Случай из практики». Разницу между богатством и бедностью придумал дьявол, это ясно, но и разделил людей религиями тоже кто-то явно враждебный людям… Вспоминал свое детство. Жили скромно, переезжали из одного летного гарнизона в другой, но жили дружно, чувствовал себя защищенным.
Вот же, вот наконец родной человек, с которым будет радостно, тепло и нескучно до самой смерти…
Надо остаться с этим человеком. Это ведь дар Божий, не просри, мудила. Ну да… Тридцать лет разницы, однако. Ну, положим, сейчас пилюли всякие есть, витамины, но все равно против природы не попрешь, во что он превратится лет через пятнадцать? А она будет долго цвести, такие женщины, чья сила в невероятном обаянии, женском шарме, привлекательны и в старости, именно потому, что не носятся со своей красотой, не боятся возраста, естественные, натуральные, как река, как небо, а небо и река не стареют. И вот он станет старый и противный, а она будет сиять, тяготиться его болезнями и занудством, ревностью и мнительностью, и он получит сполна за все. За слезы всех женщин, пролитые по его милости. Неужели именно для того ему ее и «дали»? Это было ее слово. «Уж какого дали», – говорила она, едва он, кокетничая, особенно когда вдвоем гляделись в зеркало, заводил песню о том, что старый и некрасивый. «Уж какого дали» – и многократно звонко целовала лицо, лоб, голову.
Огромный душевный подъем, короткие, светлые ночи, ранние утра. Не знал усталости ни в чем. Два раза ездили к композитору, к этому молокососу из хорошей семьи, в студию на черт-те каком этаже. Было много неба, как в самолете. С Ладой читали
