Где начинается Европа - Тавада Ёко
На следующий день звоню языкологу и иду к нему на прием. Я рассказываю ему о своем языкопадении и языкоболи. Человек в белом халате перебивает меня и сразу дает советы: в каждом предложении надлежит выискать слово, которое я хочу подчеркнуть. Это слово должно господствовать над остальными и держать всё предложение в своей власти. Иначе наступит анархия в полости рта. Мне надлежит держать перед глазами лишь это слово, а все остальные побороть легким ритмом дыхания. Мой язык внезапно начинает говорить по-японски.
itsudemodonnatokinidemoyomigaettekurusoreyananiwoshi
temodoushiyoumonaiarewaittainani.
То есть не так, мне надлежит подчеркнуть только одно слово.
Но я не могу выделить лишь одно среди остальных. Дело не в том, что протестует мое демократическое чувство, а в том, что сбивается ритм дыхания. Но врач остается при своем мнении. Мне всё же приходится подчеркнуть одно-единственное слово, причем не за счет более высокого тона: мне нужно придать слову больший вес. И вновь японский вырывается из голосовых связок, или это чужие магнитофонные ленты в аппарате?
ueenobottarishitaeoritarikoetoisshonihirahirahatamekikoto
batorinokoeyamushinokoedeagattarisagattarishitani
nattariueninattari.
То есть не так, а всегда в одной тональности, иначе звучит неприлично, так говорит врач. Тоны в мире фонетики считаются проститутками.
А еще звук «п» не должен звучать как вкрадчивый весенний ветерок, ему надо выходить со взрывом. В «постель», например, нужно запрыгивать пружинисто, а не пробираться тайком.
Следуя указаниям врача, я теперь выделяю лишь избранные слова, и внезапно каменные буквы исчезают. Это странно: чтобы читать, надо смотреть в текст, но чтобы не запнуться, нужно сделать вид, что букв там нет. Это загадка алфавита: букв больше нет, и в то же время они не исчезли.
Во сне я встречаю на улице Золтана. Я приглашаю его на чай. Темнеет. В неоновом свете его лицо кажется бледным. Что с тобой? Его кожа стала полупрозрачной, под ней красные и синие вены образуют письменные знаки. На внутренней стороне обнаженного бедра я вижу «н». Что это? Золтан отвечает смущенно: он похудел, и поэтому больше не может прикрыть кровь жиром. В ледяном воздухе мрачной комнаты его кожа становится всё более прозрачной, словно покрытой коркой льда. Я рада, что на мне шуба. «У тебя есть татуировка?» – спрашиваю я осторожно. «Нет, это самопроизвольное», – бормочет он [17]. Но что насчет «з»? Это какой-то произвол.
Он говорит, что не нужно прижимать заднюю часть языка к нёбу, когда произносишь звук «з», вместо этого кончиком языка необходимо упереться в заднюю поверхность передних зубов. Иначе согласную не будет слышно, и я просто отрежу первую часть его имени.
sonnanonandakanondakurenotonchinkannoiukotomitaidechin
punkanpun.
Нет, не так, «з» должна звучать совсем по-другому. Но для меня это невозможно физически. Если за «з» не следует гласная, то язык невозможно вытянуть вперед. Так, например, я не могу сказать «зазноба», потому что язык упирается не в согласную, а в мягкий член Золтана. Кажется, его прозрачная кожа действительно уже ничего не может прикрыть. Я вижу, как бесчисленные маленькие буквы вливаются в член. Вот бы между ними стояло «о»! «Зазоноба» я могу произнести без труда. Так почему бы мне не завести зазонобу вместо зазнобы? Если однажды «о» мне больше не понадобится, я смогу ее выкинуть. Но пока сохраню зазонобу. Член твердеет, его поверхность мягкая, как шелк. Человеческому сознанию, пожалуй, нужна зазноба, эскиз будущего, но у меня-то нет сознания, я же язык. К тому же я даже не могу выговорить слово «сознание» из-за одинокого «з». Я кричу: «Созонание!». В этот момент член Золтана взрывается. Из него брызжут жидкие буквы, отражают неоновый свет и тут же исчезают в тишине безмолвного вкуса.
Транссибирские розы
Когда в июле 2011 года я прибыла в Клаппхольтталь, местечко на острове Зюльт в Северном море, нижнюю часть моего поля зрения тут же заполонили ярко-зеленые кусты роз. Цветы излучали ту же элегантность и величие, что и городские розы, украшающие бальные залы дворцов, но всё же казались более скромными, возможно, оттого, что цвет их распределен не столь насыщенно и равномерно. Лепестки были тонкими, как незатейливое платье неимущей девчонки, танцующей с ветром на пляже. Искусством танца она овладела не в танцевальной школе. Ее учителем стал пляжный флаг, а партнером по танцу – ветер. Девочка точно понимала, когда нужно подстроиться. Я подумала о великом молчании долгой зимы и тягостной жизни прошлого, когда человек развил кротость перед природой.
Пожилая женщина, хорошо знавшая эти края, рассказала мне о названии «камчатская роза». Женщина объяснила, что эта роза пришла из Японии. Я сказала: полуостров Камчатка Японии не принадлежит. Мне хотелось не изображать всезнайку, а поскорее отделить Евразийский континент от Японии, до того, как кто-нибудь упрекнет меня в оправдании японского колониализма.
Названия растений стараются цвести вне политики. Prunus serrulata[18] в Германии называют «японская цветущая вишня». Название не должно намекать на желтую угрозу и призвано подчеркнуть экзотическую притягательность вишни. Так же невинно женщина произнесла фразу «камчатская роза пришла из Японии». Возможно, мне стоило переименовать цветок в «советскую розу», чтобы доходчиво донести свое смятение.
Сорт вишни Someiyoshino (Cerasus× yedoensis)[19] был высажен японцами в восточных регионах нынешних Китая и России в конце XIX века. Деревьями цветущей вишни империалисты обозначали места, которые позднее должны были стать «японскими».
Камчатскую розу, поселившуюся в Северной Фрисландии, также называют зюльтской розой. С таким наименованием я сразу смогла подружиться. Мое разрешение на пребывание в Германии носит официальное название Niederlassungserlaubnis – разрешение на поселение. У слова niederlassen, «поселяться», вес смещается вниз. Как приятно опустить на землю тяжелую голову и плечи, словно дорожный багаж[20]. Я здесь поселилась! Но в отличие от зюльтских роз, я не хочу пускать корни, иначе больше не смогу летать, не вырывая их из земли.
Не знаю, что более жутко: укоренение роз или натурализация людей[21]. Розы не станут коренными жителями, им не вырвут коренной зуб. При натурализации переселенца объявляют частью нации, и тем самым нация становится натурой.
Год спустя зюльтские розы вновь встретили меня в полном цвету. На этот раз их оттенок напомнил мне цвет пояса оби для летнего кимоно юката, которое я в детстве надевала на летний праздник. Внезапно я поняла, что знала эти розы еще до того, как в прошлом году встретила их на Зюльте. Зюльтская роза идентична Hamanasu! Из-за внушительного названия «камчатская роза» я не вспомнила ни слово «хаманасу», ни то, что растение мне уже знакомо.
Я попыталась выявить места обитания слов у себя в голове:
