Где начинается Европа - Тавада Ёко
6. То, что куклы немыслимы в отрыве от смерти, демонстрирует короткий пример. Давным-давно, когда люди во многих японских деревнях страдали от беспросветной нищеты, иногда случалось так, что женщины сразу после родов убивали собственных детей, из-за которых всей семье пришлось бы умереть от голода. За каждого убитого ребенка мастерили деревянную куклу, кокэси, то есть «исчезательницу ребенка», чтобы люди не забывали: они выжили за счет этих детей.
7. Язык кукол понять сложно. Для нашего уха они чаще всего немые. Язык мертвых, собственно говоря, тоже невозможно понять. Как правило, его не слышно. Человек способен услышать мертвых, лишь когда перестает зацикливаться на понимании.
Помню, когда у меня возникло ощущение, что я услышала язык мертвых. Двенадцать лет назад, весной, по пути в Европу, я на неделю остановилась в Катманду у знакомых. Пока мы пили чай, в дом зашел их близкий друг, непалец. Он хотел показать нам две вещи, которыми очень гордился: бутылку самодельного шнапса и только что купленный новый мотоцикл. Узнав, что я в Катманду впервые, он предложил сделать кружочек по городу на его мотоцикле. Я села на заднее сиденье, и мы поехали. Это был «кружочек» в прямом смысле слова, потому что он без остановки ехал по круговой улице. Вскоре у меня закружилась голова. Разреженный воздух стал еще реже, далекие горы побледнели. Через час мы оказались не в кафе, как предлагала я, а в тибетской деревне за городом. Перед глазами возник храм, из которого доносились молитвы. Я точно услышала несколько голосов. Заглянув в храм, я увидела, что там сидит и молится один монах. Все голоса исходили из его тела. Набрав в легкие воздуха, монах словно ковром развернул свой низкий голос, из которого потом появились другие. Он вытаскивал из тела голоса, предоставляя вокальные резонаторы рассказчикам, у которых их не было. Так, мертвые, у которых нет собственных резонаторов, обрели звучание в голосе монаха.
Тогда я сама попробовала соткать ковер из голосов. Получилось не очень, но я впервые отчетливо услышала колебания побочных голосов в своей речи. Я начала обращать на них внимание, когда говорила. Рассказывание больше не заменяло слушания, более того, рассказ благодаря слушанию и появлялся.
Возможно, орган рассказывания – не рот, а ухо. Иначе почему отцу Гамлета яд влили именно туда? Чтобы отрезать человека от мира, нужно в первую очередь лишить его слуха.
8. Существуют куклы, способные воспроизводить живую человеческую речь. Однажды я отправилась в Лондон, чтобы с этими куклами познакомиться. Произносить слова на нашем языке могут не только поющие и разговаривающие восковые фигуры любимых рок-музыкантов, но и незнакомые аппараты в обличье прорицателя или врача. На ярмарочной площади я увидела врачеаппарат. Когда я села напротив него, он механическим голосом велел мне положить ладони на стеклянную панель. Между нами стоял письменный стол, а на нем лежало стекло, через которое было видно восхитительно сложную механику аппарата. Линии на моей руке были прочитаны, то есть расшифрованы, как буквы. Врач кивнул и уверенным движением руки взял листок бумаги. Записал на нем рецепт и отдал мне. К сожалению, его почерк оказался нечитаем. Волнистая, будто бы взбешенная, линия слева направо – вот как выглядел перевод в текст складок на моей ладони. Я сделала вид, что прочла текст, поблагодарила врачеаппарат и покинула ярмарку.
Танец языка
Когда я просыпаюсь, язык у меня всегда распухший, слишком большой, чтобы шевелить им в полости рта. Он перекрывает дыхательные пути, я чувствую давление на легкие. «Долго мне еще задыхаться?» – задаюсь я вопросом, и язык тут же скукоживается. Жесткий и сухой, он становится похож на старую губку, медленно втягивается внутрь к пищеводу и тащит за собой всю голову.
Тогда, во сне, я стояла на пустой автотрассе. Мое тело целиком состояло из языка. Вдалеке я заметила лежащего на животе мужчину в форме. Я убедила себя, что ничего не видела. У языка глаз нет. Тут из ниоткуда появились двое полицейских и заговорили со мной. Я была единственной, кто мог видеть жестокое убийство. Тот, кто стреляет в спину людям в форме, подлежит суровому наказанию. На самом же деле лежащий был оловянным солдатиком. Из кармана металлических штанов выглядывала тлеющая сигарета.
Я была языком. Я прямо так вышла из дома – голая, розовая и невыносимо влажная. Людей на улице восхитить было легко, никто, правда, не хотел до меня дотрагиваться. В витринах стояли пластиковые женщины без половых органов. Цены на этикетках зачеркнуты красной ручкой. Осторожные граждане прикасаются лишь к тем языкам, которые упакованы в полиэтиленовую пленку.
Вся моя личность состояла лишь из языка. Так что никакой работы я не получила. Тогда я написала автобиографию. Жизнеописание языка. Я выступала с ним на публике: в Мельзунгене, в Хеммельсдорфе, в Винзене, в Бад-Херсфельде, в Бендесторфе, в Ройтлингене и Иттингене.
Уже несколько недель у меня при чтении возникают трудности. Буквы на бумаге рукописи выстраиваются в стену, я терпеливо иду вдоль этой стены, но в ней нет ни двери, ни окна, ни даже звонка. Я не могу прочесть предложения, хотя сама их написала. (Как можно так легкомысленно говорить «сама»? Когда строчки написаны, они отдаляются и превращаются в другой язык, который я уже не могу понять.)
Не зная, что делать, я начинаю кое-как выговаривать первые слова. Каждое преграждает мне путь. «Если бы только в тексте не осталось больше слов, – думаю я, – тогда я смогла бы читать бегло». Стена из букв заслоняет мне обзор. Некоторые предложения обрываются так резко, что я чуть не проваливаюсь в дыру точки. Едва опасность миновала, перед глазами уже встает следующее предложение, и у него тоже нет входной двери.
Как же мне начать предложение? Слова становятся всё более громоздкими и угловатыми. Скоро из них прорастут очередные буквы. Где начинается слово? Где оно заканчивается? Мое мужество, состоящее из одного лишь языка, скукоживается, пока не становится меньше запятой. Крошечными шагами мне приходится взбираться на каждую букву, не видя, что за ней стоит. Каждый звук – падение. Голос становится всё тише, а письменные знаки звучат всё громче.
Я больна. Вся моя болезнь в языке. Ищу в телефонном справочнике слово «врач», но не понимаю, кому звонить. Мой прошлый стоматолог ненавидел языки, они мешали ему лечить. Терапевт, по-хорошему, должен интересоваться языком: по нему можно изучить состояние желудка. Но показать терапевту язык я никогда не смела.
