Кто наблюдает ветер - Ольга Кромер
– Выходим, поторапливаемся! – крикнула медсестра, и мужичонка снова вскочил, словно чертик на пружинке.
Мать схватила Марго за руку, спросила дрожащим голосом:
– Даже говорить со мной не хочешь?
– Ну что ты несешь! – рассердилась Марго.
Мужичонка вышел, парень, сидевший на соседней койке, встал, наклонился поцеловать пожилую женщину, то ли бабушку, то ли мать, бросил мимолетный взгляд на Марго.
– Вас силой выводить? – возмутилась медсестра, подойдя к кровати.
– Попробуйте, – ласково предложила Марго.
– Рита! – испуганно воскликнула мать.
Марго встала, наклонилась, чмокнула мать в щеку, сказала четко, раздельно, уверенно:
– Ничего не изменилось. Абсолютно ничего, понимаешь?
Мать закивала торопливо, слезы снова текли по ее щекам, но теперь Марго казалось, что они текут намного быстрее.
– Гражданка, вам милицию вызвать? – пригрозила медсестра.
– Да, пожалуйста, – сказала Марго, выходя. – Обожаю людей в форме.
На улице шел дождь. Марго постояла на больничном крыльце, сняла с шеи косынку, повязала на голову. Что-то большое и черное распахнулось прямо над ее головой, словно крыло огромной птицы. Марго оглянулась. Давешний парень держал над ней зонт, улыбался призывно.
– Спасибо, не нужно, – отрезала Марго и вышла из-под зонта.
Парень удивился, но зонта не убрал, шагнул вслед за ней с крыльца, сказал:
– Всего лишь проводить вас до трамвая. На большее не претендую.
– Мне не нужен трамвай.
– Ну до троллейбуса.
– Я живу недалеко, провожать меня не нужно, в дальнейшем знакомстве не заинтересована, телефона не дам, ваш не возьму, – на одном дыхании выпалила Марго и перешла дорогу. На той стороне она оглянулась. Парень все стоял у перехода, смотрел ей вслед. «Ну и дурак!» – сказала себе Марго и зашлепала по лужам.
Дойдя до набережной, она облокотилась на влажные камни, посмотрела вниз на темную лохматую реку. Щеки горели, голова шла кругом, и казалось, что ноги стали хуже держать ее. Она даже потрогала себя за коленки – коленки были на месте, ее прежние, крепкие, круглые коленки, но странное чувство неустойчивости, зыбкости не проходило.
Когда-то давно, когда отец еще был жив, еще жил с матерью, он взял Марго с собой в деревню, к бабушке. Бабушка ей не очень понравилась, она все время смотрела на Марго вприщур, словно была близорука и хотела разглядеть получше, а как-то вечером, когда они сидели вдвоем с Марго на крыльце и лузгали семечки, вдруг сказала отцу: «Что ж смуглявенькая такая? Беленьких не было, что ли?» Отец, обтесывавший топором новую штакетину для забора, вздрогнул, топор соскользнул со штакетины и попал по пальцу. Попал не сильно, стесал кусочек кожи, но кровь потекла, закапала на землю частыми крупными каплями. Отец засунул палец в рот, невнятно крикнул что-то, Рита догадалась, метнулась в дом, притащила кухонное полотенце, красиво вышитое васильками, первое, что попалось под руку. Отец толсто-толсто обмотал палец полотенцем, сказал бабушке с упреком:
– Зачем такое под руку говоришь?
– А у тебя все под руку, – отмахнулась бабушка, – ты ж на месте не сидишь, у тебя задница что ежова голова. А голова что задница, вон, полотенце попортил. Ладно она, ей нашего не жалко, а ты-то что?
Отец выругался, посмотрел виновато на Риту и ушел в дом. Бабушка пошла следом, в дверях обернулась, велела Рите:
– Топор-то прибери, заржавеет.
Рита подняла топор, отнесла в сарай и на всю жизнь запомнила странный этот разговор. Странностей таких было много, и она помнила их все, но каждую по отдельности. Почему-то вместе они не складывались.
А потом отец ушел, уехал в другой город, они остались с матерью вдвоем. Марго выросла и забыла все эти странности, убрала в самый дальний подвал памяти.
Остался сон, повторявшийся время от времени, хоть и не слишком часто: она лежала на большой кровати с железной спинкой, в самой середине ее, и высокий сильный голос пел над ней песню на непонятном языке. Ей было весело, и совсем не хотелось спать, а голос все пел и пел, и постепенно глаза у нее закрывались, но рука продолжала сжимать чью-то шершавую пухлую ладонь.
Став постарше, она долго приставала к матери, не знает ли та какой-нибудь другой язык, и каждый раз мать пугалась, сердилась:
«Какой еще язык, что это тебе в голову пришло?»
И тут же отправляла ее с каким-нибудь поручением: в магазин за солью, на почту за открытками или просто во двор, проверить, висит ли белье, не упало ли, не стащили ли.
Возвращаясь, она часто заставала мать с красными глазами, тут явно была какая-то тайна, но вытащить ее из матери, обычно мягкой и уступчивой до податливости, никак не получалось.
А теперь тайна раскрылась сама собой, теперь она знала, но больше всего, сильнее всего хотела не знать, вернуться в прежнее простое и ясное бытие.
Оторвавшись от парапета, она сделала несколько неуверенных шагов, и медленно, осторожно зашагала в сторону дома, но на повороте не свернула, прошлась еще немного вдоль реки, разрывая, как паутину, липкую, вязкую темноту. Дошла до ряда скамеек, села на крайнюю. Скамейка была влажная, но Марго все равно села, достала сигареты, радуясь тому, что дождь, и темно, и вряд ли кто из знакомых забредет сюда в такое время и в такую погоду.
Рихтер Рина Самуиловна. Если бы судьба повернулась по-другому, то звали бы ее сейчас не Рита, а Рина, и жила бы она не в крохотной хрущевке с матерью, а… Интересно, где бы она сейчас жила? Кем был этот лопоухий длинноносый Самуил Исаакович? Что он делал, что делала его жена и как так получилось, что не нашлось никаких родственников, чтобы взять их дочь, судя по всему – единственную? Бабушки, дедушки, дяди, тети – неужели никто не захотел? Или не смог? Или их просто не было, потому и не нашли? Марго тряхнула головой, брызги с шелкового платка полетели в стороны, несколько холодных капель попало за воротник, она поежилась, закурила новую сигарету. Завтра утром матери делают операцию, встретятся они только послезавтра – крикливая медсестра уже предупредила, что в первый день посетителей не пускают. Ответов придется ждать два дня. И будут ли у матери ответы, знает ли она, захочет ли ответить? И почему вдруг решила рассказать, могла ведь оставить все как есть, и тогда Марго еще лет двадцать ничего бы не знала. Или совсем не узнала бы, никогда, если бы мать сожгла картонную папку. Для чего она хранила ее столько лет, для
