Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков

я тоже попробовал, но попал на какой-то уступ и в клочья разорвал брюки в самом интересном месте. Бедная Лида штопала до глубокой ночи, обличая мое неумение беречь одежду и в который раз рассказывая, что у них с тетей Валей не было столько нарядов, сколько у меня, и она ликовала, когда обноски подросшей старшей сестры доставались наконец ей.

А как тяжело было в первом классе тащить портфель на четвертый этаж и как легко бежать вниз, чтобы домчаться до дома, предъявив родителям тетрадку с веселой красной пятеркой…

Спускаясь следом за Свекольской, я уныло наблюдал, как играют под узкой юбкой, едва прикрывающей колени, ее женские выпуклости – не хуже, чем у нашей Светки Комковой, известной оторвы. А ведь Елена Васильевна – вдова и ей скоро на пенсию. Роясь в фонде, я иногда слышал ее разговоры с Осотиной, и все они сводились к тому, что секретарше снова сделали предложение руки и сердца, а она колеблется, не может разобраться в чувствах, но самое главное – боится, так как после регистрации надо будет прописывать нового спутника жизни на трехкомнатной площади, доставшейся от покойного мужа-профессора. К тому же придется выполнять супружеские обязанности, а это нравится ей еще меньше, чем семейная стряпня.

Когда миновали то место, где Сталин столкнулся, как баран, с Левой, я подумал: господи ты боже мой, от какого пустяка зависит иной раз судьба человека! Разминись они хотя бы на полминуты, на секунду, и не лежал бы теперь несчастный Плешанов в реанимации, не прятался бы Санёк по родственникам, а я не шел бы сейчас навстречу своему позору, на расправу и уничтожение!

Мы спустились на первый этаж, в большой вестибюль, выложенный желтой плиткой. Когда Захаровна протирает пол шваброй с влажной тряпкой, можно, если разбежаться, проскользить на подошвах до самой противоположной стены, иногда на всякий случай приходится вытягивать руки, чтобы не шарахнуться с разбега.

– Убьетесь, неслухи! – ругается уборщица, но нам хоть бы хны, даже близость директорского кабинета не пугает.

Расходенков однажды забыл подстраховаться и набил себе такую шишку, что полшколы сбежалось посмотреть на эту невидаль, дуля все росла, и казалось, от лба бедокура собирается отпочковаться еще одна голова! Прощай, вестибюль! Ирина Анатольевна как-то рассказывала на уроке, что глупые французы перевели нашу русскую народную песню «Ах вы, сени, мои сени!» вот таким образом: «Ах, вестибюль, мой вестибюль…» Идиоты! Мы очень смеялись…

Справа, как сойдешь с лестницы, у нас спортзал, а слева – медкабинет.

Чтобы попасть на урок физкультуры, надо спуститься вниз по лестнице в пять ступенек, там наша мальчишечья раздевалка с оловянными вешалками, комнатка Ивана Дмитриевича, где по стенам висят спортивные вымпелы, а на полках стоят чемпионские кубки.

– Быстро раздеваемся! Не телимся! – кричит физрук, маленький, сухонький и грозный.

– А я форму дома забы-ыл… – хнычет Гук.

– А голову ты дома не забыл? Марш, территорию убирать!

Еще семь ступенек вниз, и ты уже в спортзале, расположенном метров на шесть ниже уровня земли. Поверху идут сплошные окна, затянутые сеткой, чтобы не разбил кто-нибудь мячом. Всё остальное как везде: шведская стенка, щиты с «корзинами», на полу разметка, чтобы можно было играть в баскетбол и волейбол. В углу высокая залежь черных кожаных матов, их раскладывают, когда мы осваиваем акробатические фигуры. Неподалеку конь, в самом деле похожий на гнедого скакуна без головы, шеи, крупа и хвоста… Недавно я по команде должен был его перескочить, прыгнул, не рассчитал и с размаху уселся по середине, взвыв от боли.

– Отобьешь хозяйство, дуралей! Без потомства хочешь остаться, обалдуй! – крикнул Иван Дмитриевич. – Руками надо страховаться, руками! Или у тебя руки не оттуда растут!

Девчонки обидно захихикали. Им-то хорошо, они устроены так, что почти нечего отбивать: прыгай без боязни!

– Зато им больно, когда рожают, – успокоил меня Воропай.

– Ты-то откуда знаешь?

– Мать, когда сильно на меня злится, говорит: «И я три дня в голос орала, чтобы такого паразита родить!»

Слева от входа над матами с потолка свисает толстый канат, я с ним не дружу, карабкаюсь из последних сил, а вот Виноград взбирается вверх до крепежного крюка в мгновенье ока да еще на одних руках, не помогая себе ногами… Такое повторить никто не может. Разве что – Ленка Бондарева, она снует без устали вверх-вниз, как обезьянка, тесно обвивая канат ногами, лицо ее пылает, глаза горят, а когда Иван Дмитриевич криком сгоняет ее на землю, Ленка, встав в строй, тяжело дышит и дрожит, как от озноба. Азартная девчонка!

Нет, физкультура не мой конек. Я опасаюсь с разбега кувыркаться, потому что однажды въехал в мат темечком, шея хрустнула, и потом месяц невозможно было нормально повернуть голову. Да и спортивные игры тоже не по мне. Иван Дмитриевич регулярно натягивает посреди зала сетку, и мы, разбившись на команды, играем в волейбол. Как-то я принял могучую подачу Кузи на растопыренные пятерни и взвыл от боли. Учитель подошел, осмотрел мои длинные худые пальцы и спросил:

– Пианист, что ли?

– Нет, – ответил я. – Медведь на ухо наступил.

– Мозги он тебе тоже оттоптал? Такие подачи надо на кулаки принимать!

На физре у нас царят Кузя, Виноград и Калгаш, они всячески выделываются, щеголяя перед девчонками своей спортивностью. Но Ирина Анатольевна как-то мне сказала, что женщины ценят в мужчинах прежде всего ум, это главное. Как говорят французы, «красота – ум женщины, ум – красота мужчины». Потом, подумав, она добавила, что лично ей все-таки нравится, когда интеллект сочетается с силой, умением постоять за себя и свою подругу. Один ее знакомый, кандидат наук, поколотил троих хулиганов, осмелившихся грязно выругаться в присутствии дам. Когда она рассказывала об этом, ее лицо вспыхнуло нежным восторгом и погасло. После того разговора я попросил предков купить мне гантели и качался целый месяц. Кроме того, я решил заняться боксом, но туда принимают только с четырнадцати лет. Осталось ждать недолго.

А вдруг подростков, состоящих на учете в милиции, в бокс не берут? К тому же я переведусь теперь в другую школу, и Осотина не увидит, как я чудесным образом превращусь в умного спортсмена. Ну, и пусть утешается со своим новым любимчиком Калгашниковым. Подумаешь! Впрочем, никто не мешает мне года через три заехать в 348-ю школу, став уже чемпионом Москвы в среднем весе: нос благородно перебит, в лацкане серебрится значок мастера спорта, как у Ивана Дмитриевича. Увидав меня, он воскликнет:

– Глазам не верю: из вареной макаронины олимпийская звезда получилась! Чудеса! А ну-ка быстро на