Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков
Воропай, вздохнув, захлопнул «Родную литературу» для 7-го класса, закатил глаза, и его прыщи налились как виноград «изабелла», увивающий навес у Суликошвили в Новом Афоне.
Был монастырь… Из-за горы
И ныне видит пешеход
Столбы обрушенных ворот…
И…
– И? – Ирина Анатольевна глянула на него с надеждой.
…И башни, и церковный вход,
Но не курится уж над ним
Кадильниц благовонный дым…
– А дальше?
– Не помню, – скуксился Серега, а его волдыри стали цвета свежего асфальта.
– Садись! – вздохнула Осотина. – Эпидемия амнезии в Москве. Расходенков, за окном ничего интересного. Продолжай!
Витька вскочил, озираясь с таким недоумением, словно, вроде Баранкина, из муравья снова превратился в человека. Стараясь понять, что от него хотят, он, словно локаторами, пытался уловить оттопыренными ушами дружеский шепот, непонятно откуда доносящийся, словно где-то там, под партами, есть суфлерская будка, как в комедии про Льва Гурыча Синичкина.
– С какого места? – спросил разгильдяй.
– С любого.
– Но не курится уж над ним…
Ка… ко… котельных… там… какой-то дым…
– Что? Каких еще котельных? Кадильниц! Ну, ты отчебучил! – Осотина звонко засмеялась, и весь класс грянул за ней следом.
Громче всех хохотал сам Витька, он был счастлив, что порадовал коллектив. А выпендрежник Соловьев от избытка чувств колотил себя в грудь кулаками, как огромная горилла. Папаша водил его в «Иллюзион» на американский фильм «Кинг-Конг», и Вовка рассказывал нам содержание, особенно напирая на то, что гигантский обезьяний самец собирался жениться на крошечной белой женщине. «Ну и что? – возразил Воропай. – Крот тоже собирался жениться на Дюймовочке…» – «Ха-ха-ха, сравнил жопу с пальцем!»
– Ну, а сейчас своих товарищей выручит Соловьев, которому почему-то очень весело! – оборвав смех, строго сказала учительница. – Ваш выход, маэстро!
Мой враг изменился в лице, встал, озираясь, поежился. Его толстый нос сморщился, глаза забегали по сторонам, ища помощи, но его не любили за высокомерие, и никто не подсказывал.
– Не учил? – с сочувствием спросила Ирина Анатольевна.
– Учил.
– Не выучил?
– Не выучил, – кивнул он.
– Хм, вперед чужой беде не смейся, голубок! Садись! Да, мужская часть класса у нас сегодня что-то не в форме, массовая потеря памяти. Ну, девочки, выручайте сильный пол! Валя!
Козлова, староста нашего класса, молчаливая девочка, бледно-зеленая от усердия, вскочила и, глядя в потолок, без запинки зачастила:
И не курится уж над ним
Кадильниц благовонный дым.
Не слышно пенье в поздний час
Молящих иноков за нас…
Теперь один старик седой,
Развалин страж полуживой,
Людьми и смертию забыт,
Сметает пыль с могильных плит,
Которых надпись говорит
О славе прошлой – и о том,
Как, удручен своим венцом,
Такой-то царь в такой-то год
Вручил России свой народ…
Пока Козлова шпарила, считывая строчки с потолка, Осотина встала из-за стола тихо подошла к Винограду, увлеченно рисовавшему что-то в черновой тетрадке, и подняла руку, останавливая отличницу.
– Я могу взглянуть? – спросила она Кольку.
– А? Что? – растерялся художник. – Да… вот… пожалуйста…
– Кто это?
– Ястребиный Коготь.
– Похож. Учил?
– Нет.
– Тогда нарисуй Мцыри! Проверю на следующем уроке! Бондарева, продолжай!
Крошечная Ленка не подвела:
И божья благодать сошла
На Грузию! – Она цвела
С тех пор в тени своих садов,
Не опасаяся врагов
За гранью дружеских штыков.
– Достаточно! Это сложная строфа. Пять! Кто продолжит?
– Я! – поднял руку Калгаш, хотя обычно он не высовывался, ждал, когда вызовут.
– О, нашелся герой, готовый постоять за честь мужской половины класса! Прошу!
Андрюха искоса глянул на меня, усмехнулся и ломающимся голосом начал:
Однажды русский генерал
Из гор к Тифлису проезжал.
Ребенка малого он вез,
Тот занемог, не перенес…
Трудов далекого пути,
Он был, казалось, лет шести…
Как серна гор, пуглив и дик
И слаб и гибок, как тростник.
Я страдал, потому что читал Калгаш великолепно, недаром же третий год он ходит в театральную студию Дома пионеров и весной приглашал Осотину на спектакль «Джельсомино в Стране лжецов», где играет главного героя, и она, представьте себе, ходила, аплодировала, кричала «браво», даже подарила ему цветы, как потом донесла Динка. Вот когда все у них началось!
Но в нем мучительный недуг
Развил тогда могучий дух
Его отцов…
Калгашников играл голосом, переходил на полушепот, когда произносил слово «тростник», и, наоборот, добавлял металла, говоря про «могучий дух». Ирина Анатольевна смотрела на него с восторгом, а декламатор разогнался и, казалось, готов был отбарабанить всю поэму до конца. Осиное жало ревности впилось в сердце. На моих глаза рождался новый любимец нашей классной руководительницы.
– Хватит, Андрюша, хватит, а то я умру от наслаждения! – остановила его Осотина. – Садись! Пять, как обычно. Теперь вопрос ко всем: кто такой инок?
– Монах, – ответил, не успев сесть, начитанный Калгашников.
– Верно! А что такое кадильница?
Все промолчали. Я-то знал, попадалось мне это словцо в книжке «Князь Серебряный», но угрюмо промолчал: если уж быть плохим, то таким, чтобы все содрогнулись. Мне вдруг захотелось, чтобы Серый и Корень непременно донесли на меня Антонову. Пропадать – так с музыкой!
– Не знаете? Понятно. Пионеры в храм не ходят. Найдите в словаре. Спрошу. А теперь самостоятельная работа.
– Ирина Анатольевна, до звонка всего ничего осталось! – Ванзевей пальцем постучал по своим японским часам.
– Не волнуйся, Леша, это не займет много времени. Всего один вопрос. Ответ на страничку. Успеешь! – Она взяла мел и, вопреки обещанию, написала на доске образцовым учительским почерком: «В чем видит Мцыри смысл жизни?»
– Ой… а у меня чистого листочка нет… – зажалобился Расходенков.
– Предусмотрено. У кого еще не на чем писать? – И словесница, ориентируясь на поднятые руки, раздала заранее припасенные тетрадные странички в линейку. – У кого писать нечем?
– У меня паста кончилась, – продундел Баринов.
– Не забудь вернуть! – предупредила учительница, вручая ему дежурный стержень. – Итак, в чем Мцыри видит смысл жизни? Обосновать цитатами. Время пошло!
