Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков
…И все равно, наш спортзал, я буду по тебе скучать. Прощай, прощай!
Слева – ужасное место, страшнее только черная комната, где стоит гроб на колесиках с живым покойником внутри. Но я бы сейчас заглянул и туда, в медкабинет, чтобы проститься. Там пахнет лекарствами, они хранятся в стеклянном шкафу, сквозь прозрачные стенки видны не только упаковки порошков, пилюль, пузырьки с микстурами, но и металлические сундучки, в них кипятят шприцы перед тем, как вонзить беззащитному ребенку иглу под лопатку. В углу стоит страшная бормашина, похожая на выросшего до невероятной величины малярийного комара. Осмотр зубов два раза в год. Ты садишься в кресло с чувством обреченности, тебя просят открыть рот пошире, ковыряют там острой стальной закорючкой, предупреждают, что будет «немножко неприятно», произносят гестаповское слово «кариес», включают агрегат, узел на веревке приходит в движение, мелькает перед глазами…
– Я чуть-чуть… – обещает врач-садист.
И нечеловеческая боль подбрасывает твое тело в кресле снова и снова…
– Сплюнуть! Катя, амальгаму! – приказывает сестре доктор, и это значит, пытка на сегодня окончена.
А справа от входа в медкабинет на стене висит большая освещенная таблица, на ней в несколько рядов написаны разные буквы, которые уменьшаются сверху вниз. В первой строке они огромные, как на афише, а в последней крошечные, вроде муравьев. Тебя сажают в дальний угол, закрывают один глаз деревянной лопаткой, и ты читаешь буквы вслух, опуская взгляд все ниже и ниже до тех пор, пока начинаешь путать «О» с «С», а «Ш» с «Ж».
– Достаточно! Тебе, Полуяков, к окулисту нужно сходить! – удивляется сестра. – Дальнозоркость намечается. Рановато что-то…
Сходил. В конце концов мне выписали очки с гибкими железными дужками, страшно натиравшими уши, но я стеснялся появляться в таком виде на занятиях и снимал стекляшки, подходя к школе, а дома читал и делал уроки, как положено, тщательно протерев стекла и нацепив на нос оправу.
– Как дед старый! – добродушно шутил отец, гордясь своим орлиным зрением.
Однажды медсестра, увидев меня в коридоре, нахмурилась:
– Полуяков, в чем дело?! Где твои очки?
– Вот… – Я вынул из портфеля пластмассовый футляр.
– Немедленно надеть и не снимать! Вот еще новости!
Когда на следующий урок я вошел в класс очкариком, пацаны захихикали, особенно Соловей, а девчонки, как водится, прыснули в ладошки, но Шура Казакова, с которой я тогда сидел за одной партой, долго смотрела на меня искоса, а потом произнесла:
– Знаешь, тебе идет!
С тех пор я с гордостью носил свои окуляры и даже не послушался доктора-глазника, когда он сказал Лиде, что зрение у ребенка удалось скорректировать и необходимость в диоптриях отпала. Но я не снимал очки, чтобы нравиться Шуре, до тех пор, пока не разбил их о каменный пол вестибюля, играя в конный бой. Прощай, прощай и ты, жестокий медкабинет, я тебя никогда не забуду!
Слева от директорского кабинета дверь столовой. Она приоткрыта. Оттуда тянет запахами горохового супа, вареных сосисок, свежего винегрета и теплой сдобы. Прощай, прощай, холодная котлета за пять копеек, язычок с повидлом за восемь и сочная ром-баба за 17! Неизвестно еще, как будут кормить в колонии для несовершеннолетних! Творожной запеканкой с изюмом и венгерскими ватрушками там уже точно не полакомишься. Прощай, прощай, школьная столовая!
Нам навстречу, чуть не сбив с ног Свекольскую, из приемной выскочили две рослые восьмиклассницы, те самые, что видели ссору Левы и Сталина. Они с испугом глянули на меня круглыми, как юбилейные полтинники, глазами и помчались на урок.
– Поосторожнее, кобылицы! – крикнула им вдогонку Елена Васильевна.
– Мы больше не будем! – заржали они на скаку.
«Ну вот и всё, ну вот и конец», – подумал я.
Мои последние надежды исчезли, как бананы с овощного прилавка.
28. Скажи-ка, Юра!
…В кабинете Морковки сидели Антонов и бровастый майор с волевым наждачным подбородком и нежной лысиной, опушенной остатками волос. Когда я вошел, он внимательно посмотрел на меня алюминиевыми глазами. Анна Марковна стояла у окна, голова ее была обмотана темным шерстяным платком, закрывавшим пол-лица, как у восточных женщин в фильме про Ходжу Насреддина. Левый глаз сузился, его подпирала вздувшаяся посиневшая щека. Флюс. С Морковкой такое случается, наверное, тоже боится зубных врачей.
– Здрасьте! – дерзко сказал я: мной вдруг овладело хамоватое безразличие к происходящему.
– А-а, старый знакомый! – зловеще улыбнулся Антонов: именно так в кино бывалые следователи обращаются к рецидивистам. – Юра, мы с майором Харченко хотим задать тебе несколько вопросов. Не против? Или родителей пригласить?
– Нет, не надо родителей.
– Понял. Анна Марковна, не возражаете? – спросил участковый.
– Конечно же, задавайте!
– Спасибо! Тогда присаживайся, Юра Полуяков!
Я устроился на стуле, подумав, что неплохо было бы умереть прямо тут, в кабинете директора, на нервной почве от апоплексического удара. Недавно сослуживец Башашкина, флейтист военного оркестра, купил себе новую «Волгу» (копил полжизни), стал загонять в гараж, ободрал бок, вышел, посмотрел, покачал головой и дал дуба на месте от огорчения…
– Радуйся, Юра, задержали твоих обидчиков! – сообщил лукавый мильтон, обнажая железные зубы.
– Каких обидчиков? – на всякий случай я сделал большие глаза.
– Ну как же… Помнишь, они к тебе летом на Чешихе пристали, деньги хотели отнять? Неужели забыл? Странно…
– А-а… Да-да… Было дело…
– Корнеев и Серов. Ты с ними после того случая, часом, не встречался?
– Не-а… А что они еще натворили?
– Ты разве не знаешь? – прервав молчание, удивился майор – голос у него был мягкий, как кошачья лапка с убранными когтями.
– Не-ет, не слышал… – напрягся я, и хамоватое равнодушие улетучилось.
– Так уж и не знаешь? – Лысый чуть насмешливо посмотрел на меня.
– Товарищ майор, мы в школе на эту тему особенно не распространялись, – сообщила Морковка, отвернув платок и чуть прикрыв рот. – Лева у нас и двух месяцев не проучился. Его мало кто успел узнать. А ребят лучше лишний раз не травмировать. Как вы считаете, Никита Васильевич?
– Правильное решение. – Харченко снова повернулся ко мне. – Полуяков, как же так? Ты ведь присутствовал при ссоре Сталенкова с Плешановым.
– При какой ссоре?
– На лестнице. Неделю назад. Забыл? Странно…
– А-а… Так разве ж это ссора!
– А что же это было?
– Так, недоразумение…
– Расскажи, как все произошло, подробно, в деталях! Каждая мелочь на вес золота.
– Да я уже и не помню…
– А ты напрягись! – посуровел Антонов. – Это очень важно!
– Ну, значит так, Сталин…
– Кто-о? – вздернул лохматые брови Харченко.
– Сталенков… У него прозвище такое…
– Странная кличка. Продолжай!
– В общем, Сталенков торопился в буфет, а Плешанов оттуда возвращался…
– А почему он торопился?
– До
