Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков
– Три-три. «Спартак» начинает и не выигрывает…
– Верно! Последний вопрос: ты случайно не в курсе, где Сталенков мог провести эту ночь и куда направился? Он тебе ничего не говорил? Может, родственников навестить задумал?
– Он к брату вроде собирался…
Милиционеры переглянулись.
– Ну, поближе к брату он теперь в любом случае попадет, – заметил участковый.
– Ладно, Юра, спасибо! Вспомнишь еще что-то, сигнализируй! А мы, если надо будет, тебя снова вызовем. Иди!
Я встал и с облегчением двинулся двери.
– Юра, – вдогонку спросила Анна Марковна. – Ты что будешь читать на концерте?
– «Ленин и печник».
– Прекрасно!
На пороге я остановился, обернулся и спросил:
– Товарищ майор, а что ему теперь будет?
– Почему интересуемся?
– Ну, как… Мы с ним все-таки два месяца рядом сидели.
– Понятно. Похвально. Колония Сталенкова ждет. Досиживать будет уже со взрослыми. Понял?
– За стекла?
– При чем тут стекла? За организацию группового избиения Плешанова, повлекшее за собой тяжкие увечья. Вот за что! Держись впредь от таких друзей подальше! А то неизвестно еще, кто кого на буксир возьмет!
– Ага!
Я вышел в приемную. Из-за большой пишущей машинки с метровой кареткой выглянула свеженапудренная Елена Васильевна.
– Ну, что спрашивали? – поинтересовалась она.
– Разное.
– Бегом в класс! Еще успеешь до звонка. И не огорчай больше так Ирину Анатольевну. Она же в тебе души не чает! Как можно?
– Я вроде не огорчал…
– Ну, конечно! Знаешь, как она сердилась, когда мне про твою выходку рассказывала!
– Так вы знаете?
– Естественно.
– Скажите!
– Нет уж, сам сообрази!
Недоумевая, я вышел в вестибюль. Ничего не понимаю: в битье школьных окон меня никто не подозревает. Ребята про меня или забыли, или поступили благородно. Допустим, Ипатов под большим секретом, как педагог педагогу, рассказал Осотиной о моем проступке. Но чтобы любимая учительница этой опасной тайной поделилась со Свекольской! В голове не укладывается. Она же сама говорила, что Елена Васильевна не способна держать в себе секреты, как решето воду. Что за ерундовина? Надо обдумать…
Квадратные часы на стене показывали 9.11. Стрелка громко щелкнула, словно ударившись о невидимую преграду, и стало: 9.12. Поздно, Дубровский! Я заглянул в столовую. Тетя Вера как раз обустраивалась у прилавка и готовилась к набегу голодной детворы. Посудомойка бабушка Нюша протирала столы мокрой тряпкой. Руки у нее были красные, морщинистые, с синими пороховыми наколками. От старухи разило мужицким табачным запахом.
– С урока, что ли, выгнали? – спросила буфетчица, встряхнув деревянные счеты.
– Нет, к директору вызывали.
– Не дай бог!
– Из-за праздничного концерта.
– А-а… Тогда другое дело. Тебе чего, парень? Говори скорее! Сейчас тут бедлам начнется!
– Ром-бабу и чай с сахаром! – гордо объявил я, бросив на клеенчатый прилавок двугривенный.
Так Атос швырнул бы двойной золотой пистоль услужливому хозяину кабачка «У зеленого попугая». Мушкетеры тоже предпочитали обдумывать планы за кружкой доброго анжуйского…
29. «Ленин и печник»
В субботу я тщетно искал Осотину, обежав всю школу, чтобы понять по выражению ее глаз: знает она или нет? Свекольская, видя мое отчаяние, по секрету сообщила, что Ирина Анатольевна и Нонна Вильгельмовна уехали на выходные дни с экскурсией в Таллин.
– Зачем? – скуксился я.
– Чтобы отдохнуть от всех вас! Как я им завидую, – воскликнула она, – хоть Европу посмотрят!
Все воскресенье я не находил себе места, мучительно гадая: рассказал Ипатов ей про мое преступление или же все-таки нет. Чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных предположений, пришлось предпринять генеральную уборку письменного стола.
«Сколько же бумажных отходов производят настоящие писатели, если у меня, ученика седьмого класса, набралось уже столько чернового хлама!» – недоумевал я, выгребая мусор.
В дальнем углу выдвижного ящика нашлись мои передние молочные зубы, завернутые в промокашку. Оказывается, Сашка-вредитель их не выбросил, а перепрятал. Хороший знак!
– Вот! Брал бы пример со старшего сына! – маман хмуро указала на меня Тимофеичу, устроившемуся на диване с затрепанной «Литературной газетой», которую у нас в общежитии выписывает только Серафима Тимофеевна из лаборатории качества.
– Сейчас, не мешай, дай дочитать…
– А что ты читаешь? – встревожилась Лида, редко видавшая мужа за подобным занятием.
– Статью.
– Какую?
– «Берегите мужчин!»
– Врешь! Дай сюда! – Она вырвала у него из рук залохматившиеся полосы. – В самом деле… А кто такой Борис Урланис?
– Леший его знает, но пишет все правильно: холить нас надо и лелеять, а не пилить!
Чтобы не поддаваться недобрым сомнениям, я, разобрав стол, занялся своим аквариумным хозяйством, выловил рыбок и временно отсадил в банки. Сашка стоял наготове, он обожал этот процесс, и ему было позволено поймать сачком гуппи, а также засосать ртом воду из шланга, после чего она сама собой бежит в ведро, поставленное под подоконником. С третьей попытки, наглотавшись ила и чуть не захлебнувшись, вредителю удалось сделать это. Мы проредили растения, промыли песок, отчистили от зеленого налета стекла, налили свежей воды, запустили питомцев, но они еще долго дичились, топорщили плавники, не узнавая родные пределы.
– Надо покормить! Проголодались на нервной почве, – предположил я.
– Ага! – Братец протянул руку к банке с сухими дафниями.
– Стой! После такой взбучки им нужен живой корм!
– Можно я? – затрепетал Сашка. – Я не боюсь трубочника!
– Так уж и быть… – нехотя разрешил я: истерика по поводу исчезнувшего юбилейного рубля откладывалась.
Но время, несмотря на трудовые подвиги, тянулось мучительно медленно, и оставшиеся до сна часы я посвятил злополучной поэме «Мцыри», заодно повторив «Ленина и печника», выученного еще в прошлом году. Лида, взволнованная содержанием статьи Урланиса, увела Тимофеича на долгую оздоровительную прогулку, пообещав на обратном пути зайти в гастроном за пивом. И я, сбагрив вредителя Черугиным, наизусть, не подглядывая, декламировал перед зеркалом стихи, стараясь ни в чем не уступать Андрюхе Калгашникову. То же мне – артист погорелого театра!
Вечером перед сном Лида спросила:
– Сынок, ты не видел чашку с елочками?
– Нет. Давно не видел. Мы же ее в Измайлово брали…
– Неужели там оставили? Жалко!
В понедельник, вызвавшись принести журнал, забытый в учительской изнемогающим Штопором, я увидел в коридоре Нонну Вильгельмовну и Ирину Анатольевну, они громко обсуждали поездку в Таллин.
– Ах, старый город! Умеют же беречь старину!
– Нонна, а чем наш Кремль хуже?
– Ты заметила, что они там морщатся, когда к ним по-русски обращаются?
– Преувеличиваешь!
– А я тебе говорю, Ира, косоротятся! Спросила по-немецки – сияют!
– Насильно мил не будешь, девушки! – продундел, хромая мимо, Карамельник.
– Прекрасно, Ананий Моисеевич, что вы это наконец поняли! – язвительно ответила Осотина и скользнула по мне равнодушным взглядом, даже не кивнув.
На уроке литературы я изо всех сил тянул руку, чтобы
