Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков
– Что у нас сегодня с половым вопросом? – Это она так шутила по поводу уборки класса.
– По графику Коровина и Сталенков, – доложила Козлова. – Но Вера болеет, а он…
– Все ясно, – нахмурилась классная руководительница. – Есть добровольцы?
– Есть! – Я поднял руку.
– Кто еще?
– А на ликеро-водочный завод нарядов нет? – пошутил Ванзевей.
– Ну что ж, попробуй! – Учительница меня наконец заметила. – Может быть, тебе девочку в помощь дать?
– Обойдусь.
Класс быстро опустел.
– Я через десять минут закончу, тогда начнешь, а пока сходи в буфет или почитай. – Она склонилась над журналом, не обращая на меня внимания.
– Кх-м, – через некоторое время кашлянул я.
– Если першит в горле, можно прополоскать: на стакан теплой воды чайную ложку питьевой соды и пять капель йода, – холодно посоветовала Осотина, не прерывая работы.
– Ирина Анатольевна… – застонал я, как раненый голубь.
– В чем дело? – Она посмотрела на меня темными равнодушными глазами.
– Я не понимаю…
– Что? Новый материал?
– Нет… За что вы на меня обиделись?
– Я? – Словесница аж подскочила на стуле. – Ты меня с кем-то путаешь! Я педагог и не имею права обижаться на ученика, как врач на пациента.
– А что же тогда случилось?
– Я потрясена.
– Чем?
– А сам ты не догадываешься?
– Нет… – страстно соврал я, почти уверенный в том, что Ипатов все-таки проболтался. «А еще фронтовик!»
– А если подумать?! Зачем овечкой прикидываться, тень на плетень наводить?
– Вы про окна? – упавшим голосом спросил я, чувствуя, как пол зашатался подо мной.
– Слава тебе, тетерево! Зачем ты это сделал? Как тебе вообще такое могло прийти в твою дурную голову?
– Я… я… не знаю… Это как не я был… другой… в последний раз…
– Надеюсь.
– Вы никому не скажете?
– Смеешься? О безобразной выходке моего некогда любимого ученика известно всему классу. Я, как водится, узнаю последняя.
– Известно? Откуда?
– От верблюда! Или ты Надю Каргалину плохо изучил?
– При чем тут Каргалина?
– А при том… Приходила ее мама Анна Григорьевна, совсем по другому поводу, и между делом сообщила, что ты, мой юный друг, залез по пожарной лестнице и через окно за ними подглядывал. Прямо как в песне: «Не кочегары мы, не плотники…» Я дар речи потеряла, когда услышала. Это правда?
– Правда-а-а. – Я расплылся в идиотской улыбке, а тело от радости стало таким легким, что, казалось, меня сейчас сквозняком вытянет в открытую фрамугу на улицу.
– Зачем ты это сделал, монтажник-высотник?
– На спор.
– С кем?
– Не могу сказать.
– Не можешь – не говори. Значит, ты не подглядывал?
– Не-ет.
– Слава богу! Ну и что ты хотел этим доказать?
– Я боюсь высоты… Я хотел себя испытать.
– Ах вот оно в чем дело! А на гвоздях, как Рахметов, спать не пробовал?
– Кто это?
– Узнаешь в девятом классе… А если бы ты упал? Ты о маме подумал, обо мне подумал?
– Я больше не буду… – совсем по-детсадовски промямлил я.
– Надеюсь. Иначе между нами чемодан и рваная шляпа! – Ее взгляд посветлел, в глазах появились золотые искорки. – А я подумала, что слишком уж быстро ты забыл известную тебе особу и решил приударить за Каргалиной… – В ее голосе мелькнула почти неуловимая нотка ревности.
– Нет, не забыл…
– Я знаю, ты ездил в Измайлово.
– Откуда?
– Тебя Дина Гапоненко видела.
– А-а-а…
– Юра, не надо сидеть под окнами, а тем более совать в них свой нос. За женщиной не надо подглядывать. Придет время, она сама откроет тебе все свои тайны. Мужчина должен сносить разлуку так, чтобы никто не догадался о его тоске. Я знаю, постоянство мучительно, но оно облагораживает сердце. Хорошо, забудем! Но скажи мне, мальчик резвый, кудрявый, влюбленный, что с тобой произошло на прошлом уроке? Тебя как подменили…
– Я… я… увидел, что вы меня не замечаете, и очень расстроился… память как отшибло…
– Неужели ты так огорчился из-за моего отношения к тебе? – Она вскинула тонкие брови, и ее лицо порозовело.
– Да… Хотите целиком прочту всю поэму? Прямо сейчас…
– Не надо! Ну, теперь-то мне понятно, почему ты написал эту отсебятину про вредность свободы. Мысль дурацкая, но любопытная. Освежи-ка мне лучше, друг ситный, «Ленина и печника». Порадуй измученного разочарованиями педагога! На концерте ты должен читать лучше всех, понял?!
Я встал, вышел к доске и начал:
В Горках знал его любой.
Старики на сходку звали.
Дети шумною гурьбой,
Чуть завидев, обступали.
Был он болен, выходил
На прогулку ежедневно.
С кем ни встретится, любил
Поздороваться душевно…
В кабинет заглянула Свекольская, но Ирина Анатольевна сделала ей знак, чтобы не перебивала, и дальше они слушали вместе, а я, повторяя интонации селищинских колхозников и воображая бородатого деда Саная, с упоением декламировал:
Эй, ты, кто там ходит лугом?!
Кто велел топтать покос?! —
И сплеча на всю округу
И поехал, и понес.
Разошелся.
А прохожий
Улыбнулся, кепку снял.
– Хор-рошо р-ругаться можешь, —
Только это и сказал.
Подруги многозначительно переглянулись, оценив то, как я подражаю знаменитой картавинке вождя, но это на самом деле нетрудно: фильм «Ленин в Октябре» и спектакль «Кремлевские куранты» постоянно крутят по телевизору, даже странно, что весь Советский Союз еще не заговорил по-ленински.
Постоял еще немного.
Дескать, что ж, прости, отец.
Мол, пойду другой дорогой…
Тут бы делу и конец.
Но старик, душа живая,
Знай меня, не лыком шит!
Припугнуть еще желая:
– Как фамилия? – кричит.
Тот вздохнул, пожал плечами,
Лысый, ростом невелик.
– Ленин, – просто отвечает.
– Л-е-е-енин! – Тут и сел старик…
– Замечательно! Великолепно! Ну, просто народный артист Грибов! А Твардовский – гений! – Елена Васильевна зааплодировала, прервав мое торжество. – Ирочка, срочно на совещание к Норкиной! Ждут.
– Прозаседавшиеся… – вздохнула Осотина, нехотя встала, но перед уходом окатила меня снопом золотых искр.
Я понял, что прощен окончательно, это придало мне силы, и я взялся за работу. Когда мы были совсем маленькими, на уборку Ольга Владимировна назначала четверых. Два мальчика поднимали тяжелую парту под углом шестьдесят градусов. Это было нелегко, ведь сиденье и наклонная столешница с нишами для портфелей, откидными крышками и массивными боковинами соединены вместе общей рамой, и вся эта конструкция, слаженная из массивного дерева, весит как хорошая
