Собака Вера - Евгения Николаевна Чернышова

себе прически с начесами, Соня не успела вымыть руки, и теперь они приторно пахли лаком для волос «Прелесть» и были липкими. Она зашла в зал, на мгновение провалилась в темноту и снова почувствовала, что она только пар, легкий, теплый, невесомый, счастливый.

«Пар участвует в круговороте воды: испаряясь с поверхности океанов и рек, он поднимается вверх, образует облака и выпадает в виде осадков».

Соня была одновременно здесь и под куполом неба, растворялась облаком и превращалась в слово «обнимает» из глупенькой, с неизменным «тыц-тыц» песни, которая звучала из слегка дребезжащей колонки. Цветные огни светомузыки то ощупывали стены, то мигали тут и там. Шведские стенки, баскетбольные кольца, козлы, через которые перепрыгивали на физкультуре, учительница географии с физруком у дверей, футбольные ворота, облепленные шариками, – все то появлялось, то исчезало. На шее физрука блестела мишура, и Соне показалось, что ее шее становится колко.

Танцевали немногие, и только девочки – они образовали в зале два небольших круга и двигались сдержанно-сурово. Таня Печугина, в обтягивающей белой футболке со стразами и в голубых джинсах с низкой-пренизкой талией, еле переставляла ноги: она надела мамины высокие каблуки, которые были ей слегка велики. Но голову она держала высоко, осанка у нее была как у танцорши. Печугина выглядела невероятно, настоящая Барби – пышные светлые волосы Соня сама помогла ей уложить. Соня-пар, Соня-легкое-облако любовалась Печугиной и немного грустила, что такой у нее не получится быть никогда. Что бы она ни надевала, сидело на ней то спадая, то свисая, то съеживаясь в какие-то складки. Даже самая выглаженная вещь становилась мятой через минуту. И еще к Соне словно магнитом прилипали пятна мела, краски, любой самой мимолетной грязи. «Такой талант», – медленно думала Соня, почти любя красавицу Печугину, двигаясь как в тумане и с трудом вспоминая, точнее, еле-еле догадывалась, что прически она сделала всем, кроме себя.

Мальчики подпирали шведские стенки, кивали в такт музыке, иногда переговариваясь и толкая друг друга локтями. Жуков сначала тоже стоял и кивал, а потом пригласил Соню на медленный танец. Она обняла Жукова за шею, почувствовала запах алкоголя, смешанный с запахами дезодоранта и пота. Под самый конец песни Жуков сказал: «Пойдем выйдем, я покурю?»

Они выбрались из зала, в коридоре удачно успев пробежать за спиной охранника, и оказались на улице. Было холодно, но они забыли про куртки. Пробежали по примятому на дорожке снегу, Сонины ноги в сменочных туфлях слегка разъезжались и не слушались. Завернули за угол, где обычно курили старшеклассники. Жуков выбил сигарету из пачки, щелкнул зажигалкой, повернулся спиной к ветру.

– Хорошая ты, Сонька. – сказал Жуков.

– Ты тоже, – прошептала Соня, потому что от волнения, потому что она была пар, потому что от мороза леденели ноги и говорить было холодно.

– Веселая! Свой человек. – Жуков протянул руку к Сониному лицу, и она доверчиво не стала отстраняться. Ей казалось, что он хотел погладить ее по щеке. Но Жуков ущипнул Соню за нос и сказал:

– Саечку за испуг!

Соня вздрогнула и удивленно на него посмотрела.

– Слушай. – Жуков затянулся и выбросил сигарету, не докурив и до середины. – Ты же всех знаешь. Печугина гоняет с кем-то?

– Я не знаю… – растерянно сказала Соня, и сердце у нее начало медленно падать куда-то вниз.

– Эх, ну жаль. Классная она. Нравится. Только не говори никому, лады?

Соня машинально кивнула.

– Ну пошли, а то я уже околел на фиг.

Соня хорошо запомнила то ощущение упавшего до оледеневших пяток сердца, потому что потом много лет ей придется испытывать его раз за разом. Дальше каждая Сонина влюбленность заканчивалась чем-то таким – нелепым, почти комичным, но от этого не менее болезненным. Всегда что-то кривое и косолапое. Снова пахнет цирком.

Арена, круглый луч на пружинящем полу. Выступающие сменяют друг друга. Вот Дима, в которого она влюблена, говорит, что доверяет ей, как себе, что она лучше психотерапевта. И между строк приглашает ее на собственную свадьбу с какой-то Ирой. Вот Сергей, учитель литературы, мечтающий стать режиссером. Они вместе ставят школьный спектакль, и Соня случайно падает вместе с задником сцены во время кульминационного монолога. Зрители смеются, а Сергей говорит: «Ты всегда все превращаешь в шутку» – и бросает Соню. Вот Андрей, внезапно ушедший в монастырь. Луч света еще много раз вспыхивает и затухает, меняются лица, но с каждым разом Соне хочется смеяться все меньше.

* * *

Соня смахивает карты на пол, потом ложится на кровать, включает маленький светильник, дотягивается до тумбочки, берет фонарик и направляет его на люстру. Она произносит кусочек своей роли: «Мы – детали хрустальной люстры, называемся „подвески“. Среди нас встречаются: призмы – вытянутые многогранные стеклянные элементы; капли – каплевидные подвески; листочки – плоские элементы в виде листьев; бусины – шарообразные элементы, которые иногда нанизывают в цепочку; маятники – удлиненные свисающие детали, часто с заостренным концом; кристаллы – общее название для стеклянных или хрустальных подвесок, имитирующих драгоценности».

Масштабные роли ей достаются в последнее время – то муха, то хрусталик от люстры. Нет, конечно, все чуть сложнее: она – капля, каплевидная подвеска, может быть, самый красивый хрусталик.

А муха так и вовсе «главная среди всех букашек».

На руке – посветлевшая уже печать. Они с Ваней хотели забежать в бар, совсем на чуть-чуть, но в баре оказался какой-то крохотный концерт, вход был платный, Ваня, не глядя, купил билеты, и на запястья им шлепнули печати. Печать исчезает, уже послезавтра от нее не останется и следа, а если Соня примет душ сейчас, то и сегодня. Хорошо, если бы и Ваня так же стерся из памяти, стерся с кожи и запах геля для душа с ароматом красного апельсина и малины вытеснил Ванин запах.

В баре темно, и только неоновые полоски лиловым намекают на свет. В углу бара – столик с двойным дном. Под прозрачным стеклом песок, на песке ракушки, кораллы и утонувший корабль. Палец проводит по стеклу. Ваня говорит, что в детстве мечтал стать капитаном, а еще считал, что в прихожей у них дома стоит живой шкаф, который тихо дышит.

Соне не хочется ждать развязки нового сюжета, она заранее знает, что будет дальше. Публика хохочет, клоун хохочет. Публика расходится, клоун плачет. Круглый луч света становится все меньше, превращается в точку. Темно. Просто в прожекторе перегорели все лампочки.

* * *

Соне четырнадцать, и у них в квартире, на кухне, завелись мыши. Большой рыжий холеный домашний кот Барбарис не растерял охотничьей удали, поэтому за ночь наловил целый выводок крохотных мышек. Каждую он приносил в