Собака Вера - Евгения Николаевна Чернышова

реже. Он возмужал, оброс мрачным чувством юмора, давно ничего не боится, но, как и в детстве, остался замкнутым и неразговорчивым. Хотя Соня знает, что между ними по-прежнему есть особая связь. Иногда он говорит, что Соня – самое доброе существо на свете. И только благодаря ей он еще капельку верит в человечество.

«Юпигыт унипагытыт» – пишут они друг другу иногда. Вместо приветствия. Вместо «как дела?». В качестве напоминания: «Я здесь, я с тобой». Два слова из детства, перевод которых они давно забыли, но ставшие их паролем, секретной фразой, невидимой ниточкой.

Сложится, не сложится. Соня раскладывает пасьянс, пытается отвлечься, но сегодня у валетов неприятные лица, а у королей еще хуже, надменные, и это не дает сосредоточиться. Мысли бродят. Соня любит эту свою свободную жизнь и даже почти не томится одиночеством. По крайней мере, так она себе говорит. Карты ложатся одна на другую, прячутся за своими клетчатыми спинками. В детстве Соня часами разглядывала карточные картинки – у каждой был свой характер: хитрый сердцеед пиковый валет, слащавый червовый, бородатый зануда бубновый король. Всегда словно кого-то не хватало. Теперь понятно, что не хватало Сониной карты – клоуна. Но в бабушкиной колоде нет джокеров.

Соне кажется, что кто-то легкий и пушистый вот-вот прыгнет сверху, отчего карты пружинисто подскочат и перемешаются. Два года прошло, как кошки по имени Кошка нет, а Соне все еще слышится цоканье коготков по паркету, бесшумное пребывание Кошки рядом. Хорошо, когда рядом кто-то есть. Но не заводить же попугая? Нет, он точно не выдержит в ее холодной квартире (плюс 17 зимой и летом) и откинет лапки. А Соня так устала от потерь.

* * *

Мама с папой пытались уговорить Соню, но она решила жить у бабушки. Соне слишком опротивел цирк, переезды, а главное, опротивел этот ее талант, который только портил жизнь. Она хотела школу, одноклассников и дочитать учебник биологии.

Класс встретил Соню настороженно. Была середина марта. За окном бессильно шевелили ветками голые деревья. Бледные, обезвитаминенные лица проводили ее хмурыми взглядами. Соню посадили за предпоследнюю парту рядом с пухлым мальчишкой с испугом в глазах, который все же показался ей очаровательным: какие кудри, прямо купидон. На третьей перемене Соне разбили нос. Не специально, просто нужно было знать, когда лучше не ходить по коридору (когда мальчишки играют в игру «догони меня, портфель»).

Но класс быстро подобрел и полюбил Соню. Потому что, лишенная акробатики, она открыла в себе другой цирковой талант. За год до этого Соня сидела на бортике с клоуном Геннадием Семеновичем и смотрела на репетицию жонглеров. За пределами сцены Геннадий Семенович был довольно мрачным человеком и к тому же страдал алкоголизмом. На арене он хохотал и бил себя по голове мягким молотком, а сразу после, еще не заходя в гримерку, опрокидывал сто грамм. Чекушку и ириски он предусмотрительно прятал в красном ящике с огнетушителем (замки на таких ящиках во всех городах были одинаково хлипкими). В тот день Геннадий Семенович был с похмелья, и настроение у него было философское. Он глубоко вздохнул и сказал: «Одному я научился у этой херовой профессии. Если над тобой смеются – смейся вместе с ними. Так не пропадешь, Сонька».

Соня не боялась смеяться над собой и не боялась насмешек других. Соня была прирожденный клоун. Мир ей казался добрым, люди вокруг симпатичными, мел, лежавший на бортике доски, аппетитно белым. А еще у Сони плохо получалось ненавидеть или просто не любить. Она не могла раскопать в душе ненависть даже к объективно неприятным людям, таким, каким оказался, например, кудрявый толстячок-сосед – стукач и жадина. Соня смешила учителей и учительниц, смешила одноклассников, потом в школе устроили очередной КВН, и она насмешила целый зал зрителей, а потом еще и зал побольше, когда команда поехала выступать на областной конкурс. При этом Соня успевала учиться, хотя с упоением зачитываться учебниками уже перестала. Смех работал как антитревожное и обезболивающее, и, когда Соня болела и не приходила, одноклассники чувствовали себя осиротевшими и незащищенными.

Соне надоело быть клоуном в одиннадцатом классе, когда она внезапно влюбилась в Лешу Жукова – симпатичного двоечника с кудрявым чубом.

* * *

Был декабрь, день дискотеки, на улице начали синеть сумерки. Жуков и еще двое ребят позвали Соню идти за водкой, и Соня конечно же пошла. Они шагали через лужи и мокрый снег, перемешанный с грязью, в сторону киоска, стоящего на пустыре между кирпичными пятиэтажками. Соня плыла в облаке влюбленности и состояла не из материи, костей и мышц, а только лишь из молекул пара. Жуков шел рядом, конечно же без шапки и шарфа, в куртке нараспашку, и Соня видела, как на его шее созвездием столпились четыре родинки. Все в этом мальчике было восхитительно: родинки, русые волосы, клетчатая рубашка, немного мятая, а еще насмешливость, смелость и даже лихость. Соня сама не замечала, как прокрадывалась мысленно к нему домой, смотрела, как он встает утром по будильнику или его будит недовольная, спешащая на работу мама и как он идет на кухню, Соня видела мельчайшие детали, как отражается в металлическом с узорами подносе красный чайник в горох, стоящий на плите, слышала, как гудит его свисток, такой свисток был у Сони дома, и она думала, что молчаливых чайников не существует. А еще почему-то ее мысли часто отправлялись совсем в далекое прошлое: она видела, как Жуков рождается у его еще совсем молодой мамы, как она держит в руках плотный кулек, из которого виднеется только нос-кнопка, и как внутри у нее прячется смесь счастья, боли и тяжелой свинцовой усталости. Позже Соня увидела маму Жукова, и та ее разочаровала: мама была широкой, плотной, низкой, но главное, очень громкой и грубоватой, она называла Жукова Алешей и раздавала подзатыльники двум его младшим братьям.

Но все это было потом, а пока они добрались до киоска, сверху донизу зарешеченного, выкрашенной белой краской, и Жуков смело постучал костяшками пальцев в маленькое окошко и басом спросил бутылку водки. Отказа он не получил.

В школе водку разлили по белым мягким пластиковым стаканчикам, добавили сок и вместе с одноклассниками, которые сбежались на добытое, быстро выпили в школьном туалете. Вкус у сока был какой-то синтетический, порошковый. Сонина бабушка покупала только хороший сок или вовсе выжимала его сама старой советской соковыжималкой. Но влюбленной Соне выпитое показалось волшебно вкусным. Из спортивного зала уже доносились то глухие, то звонкие звуки музыки, и Соне почудилось, что от этого кафельный пол и грязные стекла окна туалета немного потрясывает.

В кабинете физики девочки доделывали