Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков
Куда ни кинь, всюду клин, как говорил дедушка Жоржик. Что делать? Что? А если вообще не ходить в школу? Перевестись, например, в другую, где никто ничего не знает, где нет Сталина. Еще весной Лида говорила, что объединение «Колосс» достраивает дом в Мытищах, и там ей обещали к концу года трехкомнатную квартиру. Узнав, я пришел в ужас от того, что придется перейти в другую школу, расстаться с Шурой Казаковой, потерять друзей – Кузю, Воропая, Мишку, утратить любимую учительницу… А Тимофеич от возмущения на стуле подпрыгнул:
– Это что ж, я буду на завод из Мытищ ездить?
– А как другие ездят!
– Да гори оно все огнем! Еще, небось, и московскую прописку потеряем?
– Об этом я как-то не подумала… – захлопала глазами Лида.
– Кулёма!
И у меня тогда отлегло от сердца. А теперь я подумал: вот был бы выход! И черт с ней, с московской пропиской! Даже хорошо, что подальше от Переведеновки. Может, еще не поздно? Надо уговорить Тимофеича! А пока суд да дело, необходимо заболеть. Химичить с градусником я умею, однажды так натер, что врачиха Скорнякова чуть в обморок не грохнулась: 41,4. Вот шуму-то было! От программы я не отстану: Воропай и Кузя будут носить мне домашние задания. Но тут я сообразил: Лида, когда всплывет мое хулиганство, тоже лишится своей должности, как не сумевшая воспитать достойного сына, и, значит, из списка очередников на улучшение жилищных условий ее тут же вычеркнут или перенесут в самый конец, как наладчика Чижова за пьяный дебош со стрельбой из охотничьего ружья по жене, убегавшей зигзагами. Узнав суровое решение завкома, он закручинился, осознал вину, запил, налегая на самогон, и наложил на себя руки.
Интересно, а дети вешаются от отчаяния? Не слыхал пока… Конечно, лучше погибнуть, закрыв собой амбразуру, как Александр Матросов. Можно, как Зоя Космодемьянская: плюнуть в лицо фашистам, а потом гордо поднять голову, когда тебе на шею будут надевать петлю, и крикнуть с эшафота: «Всех не перевешаете! Мы победим!» Но сделать это самому – удавиться… Б-р-р-р… Я подошел к верстаку, там, на гвоздике, висел моток витого провода, метра три, посмотрел, оценивая, вверх: хватит. Из потолка, как специально, для удобства, торчал крюк. Я поставил под него табуретку, встал на нее, потрогал себя руками за горло и вообразил картину: они входят вместе с приехавшим Антоновым, а я вишу, как Чижов. Довели ребенка до самоубийства. Теперь за все придется ответить!
В день похорон гроб, как водится, выставят во дворе, поместив на крепких ящиках, чтобы соседи могли проститься. Крышку прислонят к стене рядом с парадным. Я в мелочах вижу, как это все будет. У распахнутых железных ворот дожидается «пазик» с черной полосой на боку. Вокруг безвременно ушедшего меня толпятся, вглядываясь в мое бледное лицо, заплаканные, одетые в черное родственники. Лиду держат под руки, она еле стоит на ногах, шепча: «Сыночек, как же так? Ламочка, как же так?» Ламочкой она меня звала в самом раннем детстве. Это уменьшительно-ласкательное от ламы. Я видел это животное в зоопарке около метро «Краснопресненская». Ну что вам сказать: оно похоже на голенастую овцу с шеей и мордой жирафа, с козлиным чубом и почти кроличьими ушами. Жуть! Странные фантазии приходят порой в головы счастливых матерей! А вот Тимофеич, скрывая отчаяние, он играет желваками и смахивает скупые мужские слезы. Ничего не понимающий Сашка-вредитель жмется к безутешным Батуриным. Бабушки Маня и Аня, обе в черных платочках, по-старушечьи суетятся, раскладывая цветы у меня в ногах, поправляют складки алого галстука на моей груди. Догадаются ли мне повязать тот, на котором расписались ребята из нашего лагеря? Завещания-то нет…
Вот приносят венок от 348-й, на лентах золотом написано: «Гордости школы от безутешных одноклассников и учителей». Пацаны и девчонки робко толпятся возле гроба, отводя полные ужаса глаза от моего неживого облика. Еще бы! Не каждый день приходится хоронить ровесника! Заплаканная Шура (она обязательно придет, обязательно!) кутается в большую черную шаль с кистями (я видел такую у них дома) и шепчет бескровными губами: «Это из-за меня, из-за меня, это потому что я переехала…» Ну и пусть так думает. У Ирины Анатольевны такое же лицо, как в тот день, когда от инфаркта умерла ее мама, – бледное, безучастное, потерянное… Еще бы: ни с того ни с сего лишиться любимого ученика, и вот он лежит перед тобой с запавшими глазами и чуть улыбающимися синими губами. Понятно, когда я наложу на себя руки (странное, кстати, выражение!), про разбитые школьные окна никто даже не вспомнит. Это же пустяк по сравнению с самоубийством пионера. Такого еще в нашем районе не было! И останусь я в памяти у всех почти отличником, председателем совета отряда, талантливым подростком, рисовавшим гипсовое ухо и читавшим про Делакруа… А вот и сумрачный Антонов стоит в сторонке, озирая толпу, помечая что-то в своей книжке, ему еще предстоит разбираться, кто все-таки довел ребенка до петли!
Прохожие граждане, увидав в раскрытые ворота траурное мероприятие, заходят, не сдержав законного любопытства, во двор, прислушиваются к разговорам и стенаниям, расспрашивают вполголоса:
– Кого хоронят?
– Пионера.
– Батюшки, такой молоденький! Ну чисто – спит… Сколько же ему было?
– Двух недель до четырнадцати лет не дожил.
– Ай-ай-ай… А что же случилось?
– Руки на себя наложил.
– Из-за чего?
– Никто не знает. Обидели ребенка. Вроде бы стекло ненароком разбил…
– И всего-то? Не умеют у нас ценить людей…
И вот уже рыдает оркестр, Башашкин позовет однополчан-музыкантов, ему никто не откажет. Гроб поднимают на плечи и несут к автобусу. Я сам несколько раз был на похоронах, и мне всегда казалось, что покойники сквозь еле заметные щелки между ресницами подглядывают за тем, как ведут себя пришедшие проститься, достаточно ли скорбят и печалятся. Возможно, и потом умершие наблюдают за теми, кто остался жить, мы просто этого не знаем, как герои кинофильма на экране не подозревают, что за ними, плача и смеясь, из темноты кинозала следят сотни глаз…
24. Свободен, как Африка!
За дверью послышались шаги и заскрипела задвижка, я как стоял, так с размаху и рухнул на табурет, больно ударившись копчиком. Вошел Костя.
– Сидишь?
– Сижу.
– А чего морщишься?
– Живот болит.
– Это на нервной почве. У
