Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков
– Еще бы! Ты хоть знаешь, кто у Левки папаша?
– Теперь знаю. Надо сливать воду. К братановым корешкам нельзя, их пасут. У тебя есть где переночевать?
– Если только на чердаке.
– А я там не задубею?
– Там матрас и старые одеяла есть. Дядя Витя Петрыкин с похмелья даже зимой отлеживается – и ничего, жив.
– Пошли!
– Только я впереди – на разведку.
Дядя Гриша уже запер на огромный засов наши железные ворота, склепанные еще при царе, но калитка, как обычно, настежь. Я осторожно, по-шпионски, заглянул во двор – никого, кроме двух котов, осваивавших бак с мослами, и хотя пищевые отходы положено вывозить из столовой в конце рабочего дня, обычно они ждут своей очереди подолгу, распространяя в жару жуткий запах. Лида давно хочет просигналить куда положено, но никак не соберется. Я приоткрыл парадную дверь, тоже старинную, тяжелую, заглянул: вроде безлюдно, и махнул рукой Сталину, притаившемуся за углом. Он тенью скользнул за мной следом. На верхней площадке тоже никого не оказалось, только с большой кухни доносились женские голоса и тянуло выпечкой. Теперь надо было незаметно подняться на третий этаж. Я на всякий случай придумал отговорку, мол, мы с другом идем проведать Мишку Петрыкина, их комната как раз слева от входа на чердак. Впереди нас подстерегала опасность – место для курения: продавленное кресло, облезлый ломберный столик и оловянная плошка-пепельница. Там, как на посту, обычно сидела тетя Эмма и смолила крепчайшие махорочные сигареты, от них дохли даже неуморимые московские тараканы. Однако сегодня мне везло: бычок, минуту назад ввинченный в пепельницу, еще дымился, но путь был свободен. На чердак вели три деревянные ступеньки и низкая дверь, обитая жестью. В петлях, конечно, торчал здоровенный замок, но ключ давно потеряли, и дужка свободно вынималась из паза. Мы зашли – внутри пахло старинной пылью, лежалой бумагой, кошачьей жизнью и свежим накрахмаленным бельем, свисавшим с веревок. С карнизов доносилось сонное бормотание голубей. Я включил тусклый свет и провел друга в дальний угол, там на кирпичах покоилась деревянная рама с матрасом, застеленным древним байковым одеялом, подушкой служила стопка желтых газет, перевязанных веревкой. Вместо прикроватной тумбочки стоял ящик, а на нем жестянка из-под частика, полная окурков.
– Располагайся!
– Клевая хаза, ёпт! Пошамать что-нибудь принеси!
– Через полчасика…
Я погасил свет и отправился домой, повторяя про себя слова, объясняющие мое позднее возвращение домой. Бабка Эмма снова была на посту и пускала во все стороны струйки удушливого махорочного дыма.
– Чего шля-яешься тут-т? – спросила она с тем акцентом, с каким в фильмах говорят революционные латышские стрелки.
– Наволочки развешивал.
– Эт-то хорошо – мат-тери надо помогать. Вот у меня есть сын. А где он? Черт его знает. Ни слуху ни духу. Клаидонис…
Спустившись на второй этаж и подойдя к нашей двери, я прислушался: из комнаты доносился захлебывающийся голос спортивного комментатора и отцовские вопли: «Ну! Ну! Ну! Э-эх, твою мать!» Замок был «на собачке», поэтому стучать не пришлось. Тимофеич даже не заметил, как я вошел. Он, оседлав стул задом наперед, подпрыгивал вместе с ним, выкрикивая:
– Н-ну, кому, кому? Там же никого нет! Мазилы…
– Да, напряженная ситуация, – вторил ему из телевизора Озеров, – до конца матча остается полторы минуты, а счет по-прежнему 3:3, идет острая игра, много голевых моментов, но пока безрезультатно. Полчаса прошло, как Гершкович, воспользовавшись оплошностью спартаковцев, сравнял счет. Посмотрите, что творится на трибунах Центрального стадиона имени Ленина! Все надеются на чудо. Но что-то мне подсказывает: шесть мячей – это лимит для этого матча, увлекательного и по-осеннему зрелого…
– Где болтался? – не отрываясь от экрана, спросил отец.
– В кино ходил.
– А почему не предупредил? Ночь на дворе…
– Случайно билет предложили.
– Ладно, не отвлекай, сейчас ужинать будем. Тебя дожидались. Мать на кухне. Не видел?
– Нет.
– Есть такое дело, пора добавлять! – оживился Тимофеич и привычно потянулся к створке шифоньера, но тут распахнулась дверь и в комнату влетела разрумянившаяся у плиты Лида с шипящей сковородкой. Видно, раскаленный чугун жег сквозь полотенце, поэтому маман почти уронила горячую ношу на деревянную подставку.
– Ой, донесла… Ой, не могу – печет… А ты где был, сынок? Я уже волноваться начала. Поздно ведь!
– После студии в кино зашел.
– Как это зашел? Ты же не собирался и денег не просил…
– Опять какой-то мужик билеты предложил.
– С чего это? – нахмурился отец, раздраженный тем, что не успел достать из секретного места манерку и приложиться.
– Девушка не пришла.
– Опять? – удивилась Лида.
– Ну я же не виноват, что женщины такие ветреные.
– Почему ветреные? Может, она заболела. А что смотрел?
– «Доживем до понедельника».
– Странное название. Ну и как?
– Ничего себе.
– Про что хоть?
– Про школу.
– Правду показали или снова врут? – уточнил отец.
– Фифти-фифти, – ответил я, повторив одно из словечек, принесенных Петькой Коровяковым из английской спецшколы.
– Чего-чего?
– Пятьдесят на пятьдесят, – перевел я.
– Уже неплохо. Надо сходить. Как, Лид?
– С тобой сходишь… Ладно, сынок, мой руки, ужинать будем. Без тебя не садились. Миш, когда у тебя конец?
– Всё – приехали… Сирена.
– А чем это пахнет? – Маман шумно втянула ноздрями воздух, и я с ужасом вспомнил, что на радостях забыл пожевать перед домом мускатный орех, стыренный у Тимофеича.
– Не знаю… – пробормотал я и попятился, понимая, что вот сейчас и начнется самое страшное:
«Что-о-о-о-о? Дыхни! Не может быть! Кошмар! Дожили! Юрка-то у нас – пьяница!»
– Ми-иша, как не стыдно! – взвыла маман. – И когда только успел? Какой ты пример сыну подаешь!
– Только не надо мне персональное дело шить! Не в парткоме! Ну, успел, успел, – не стал отпираться отец. – А как такую игру на сухую смотреть? Никаких нервов не хватит. Не вылезают из штрафной площадки, а забить не могут, косоногие! А ты знаешь, какие у них зарплаты?
– Какие?
– Как у вашего директора.
– Триста восемьдесят?! Не может быть! – ахнула Лида.
– Если не больше! И за такие деньги даже Логофет как обгаженный бегает. Разве можно было Гершковича без присмотра оставлять!
– Безобразие… 380! За что? Люди за такие деньги уголь в шахте рубят! – возмутилась впечатлительная Лида. – Ладно, сынок, иди мой руки! Подожди, ты какой-то странный вернулся. Лица на тебе нет. Ну-ка, подойти! Что-то с тобой не так…
Я попятился, отчетливо сознавая: приближаться нельзя. Если она учует от меня отвратительный запах той вонючей мешанины, что мне пришлось пить, отовраться будет невозможно. Но я-то знал, чем можно сбить с толку маман: у взрослых такое же отношение к питанию
