Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков
Рисует узоры мороз на оконном стекле,
Но нашим мальчишкам сидеть не по нраву в тепле.
Мальчишки, мальчишки несутся по снежным горам,
Мальчишки, мальчишки, ну как не завидовать вам?
Я нежился в постели, и все, что со мной приключилось вчера, казалось страшным сном, оставшимся в глубинах сладкого ночного провала. За окном брезжил сумеречный рассвет. Ходики показывали без пятнадцати восемь – пора вставать. Родители ушли. Тимофеич всегда собирается неторопливо, молча, почти бесшумно, порой сквозь дрему я слышу, как скрипит безопасная бритва по его намыленной щеке. Он никогда не опаздывает, убывая на завод ровно в семь. Лида же мечется, причитает, всхлипывает и всегда захлопывает за собой дверь с воплем: «Не успе-е-ею!», хотя до завода два шага. Но сегодня она умчалась на Шелепихинский филиал, а это такая даль, куда Макар телят не гонял. Давным-давно, чтобы не оставлять в каникулы первоклашку одного дома, она взяла меня с собой на филиал, пообещав угостить новинкой производства – шоколадным маргарином. Ничего особенного: «Золотой ярлык» в чистом виде гораздо вкуснее. Но меня поразило, что корпуса завода стоят на берегу Москвы-реки, не обрамленном камнем. На серый песок, подмывая глинистый обрыв, набегали волны от буксиров и катеров, вдоль воды сидели рыболовы с удочками, уставившись на поплавки. Я заглянул в ведерко, там метались рыбки размером чуть больше аквариумных.
– Это же мальки! – возмутился я.
– Сам ты малёк! Иди отсюда!
Ну хватит! Надо срочно вставать… Есть два способа подъема. Первый: резко отбрасываешь одеяло и выпрыгиваешь из постели, старясь попасть ногами в теплые тапочки, иначе обожжешь пятки о холодный пол. Второй – более гуманный: высовываешься в знобкий утренний мир, с удовлетворением убеждаешься, что проснулся вовремя, и разрешаешь себе полежать еще две минуты с закрытыми глазами, а потом выползаешь из-под одеяла медленно и нехотя, как бабочка из кокона. Чем опасен второй способ? Можно задремать и очнуться, когда до начала занятий остаются считаные минуты.
Ах! Ты вылетаешь из кровати, будто камень из рогатки, мечешься туда-сюда, как в рассказе Уэллса «Новейший ускоритель», почти одновременно справляя нужду, умываясь, завтракая, одеваясь, засовывая учебники в портфель, кормя рыбок и даже заглядывая в учебники, чтобы вспомнить новую тему и задание. В 9.25 ты выбегаешь из ворот общежития, а вдогонку тебе несется жужжание нашего контуженного сторожа дяди Гриши:
– Оп-п-поз-з-з-з-даеш-ш-шь…
– Успею! – кричу в ответ, а когда мои слова доходят до его волосатых ушей, я уже на углу Балакиревского и Центросоюзного переулков.
Все отработано и рассчитано по секундам: до школы около трехсот метров. На уроке физкультуры 60 метров я пробегаю примерно за десять секунд. Округляем, выходит минута. Даем поправку на утреннюю вялость, портфель, неспортивную обувь… – получается полторы минуты. Напротив школьного сада надо перейти на шаг: влетать в класс, дыша, как дырявый мешок, неприлично. Ирина Анатольевна обычно говорит в таких случаях:
– Выйди и приведи себя в порядок!
И вот за миг до звонка я вбегаю в школьный вестибюль, получаю подзатыльник от строгой Иерихонской, на ходу переобуваюсь, отработанным броском, как ковбой лассо, набрасываю петлю черного сатинового мешка с ботинками на железные рога вешалки, туда же швыряю куртку, под электрическое дребезжание взлетаю на свой этаж и прошмыгиваю в класс, когда учителю до двери остается два шага. Тут, конечно, надо знать привычки педагогов. Если первый урок у биологички Олимпиады Владимировны, можно не спешить, она всегда что-то забывает, возвращается в учительскую, иногда по два раза. Математик Карамельник, раненный на войне, сильно хромает, и расстояние от учительской занимает у него вдвое больше времени, чем у других преподавателей, а это еще три минуты форы тому, кто опаздывает. Химичка Елизавета Давыдовна, пока не уехала в Израиль, поступала гуманно: войдя в класс, она оставляла дверь открытой и начинала, повернувшись спиной, писать на доске новую тему, давая возможность проспавшим занять свои места, и только потом проверяла по журналу, кто присутствует. К прогульщикам и симулянтам она относилась с холодным равнодушием:
– Не хотят учиться – пойдут в дворники или грузчики.
Истеричка, во всем принципиальная, приходит в кабинет истории за минуту до звонка и, сложив руки на груди, наслаждается смятением не успевших к началу урока. Они безропотно, не пытаясь оправдаться, достают из портфелей дневники и молча кладут их на край учительского стола, как на могильную плиту. Скоро в них будут красоваться размашистые сообщения: «Опоздал(а) на первый урок. Безобразие! Прошу принять меры!» Ирина Анатольевна и Нонна Вильгельмовна тоже дают шанс разгильдяям, подруги выходят из учительской вместе, споря, скажем, о недавней премьере в театре или выставке:
– Глазунов? Это не живопись…
– А что это?
– Плакат.
– А плакат, значит, для тебя не искусство? – останавливается от возмущения Осотина.
– Смотря какой…
– «Родина-мать зовет»?
– Да! Это искусство. А как тебе Ефремов в «Декабристах»?
– По-моему, он был пьян.
– Нет, это такая манера игры.
– Я из-за такой манеры развелась.
Воспользовавшись спором, можно юркнуть за парту, попутно обменявшись дружескими тычками с Кузей или Воропаем.
Новый физик Леонид Кузьмич, которого успели прозвать Штопором за то, что он правило буравчика упорно именует «правилом штопора», по утрам рассеян, скован в движениях, морщится от головной боли, держится за сердце и на опоздавших смотрит с мучительной отрешенностью. Но потом, пару раз скрывшись в лаборантской, оживает, вдохновляется и про работу турбин ГЭС рассказывает, размахивая руками с такой силой, словно сам добывает из воздуха электричество.
Сегодня я не стал рисковать, лежа с закрытыми глазами, одним махом выскочил из-под одеяла, влез в треники и помчался вниз, очереди там, к счастью, не было, почти все население общежития ушло на работу. Во время краткого туалетного досуга мне бросилась в глаза свежая чернильная надпись на перегородке:
Сходив, не позабудь, зараза,
Нажать на ручку унитаза!
Вернувшись в комнату, я умылся, почистил зубы. Из зеркала на меня смотрел образцовый советский мальчик, никто бы не догадался, что вчера он едва не стал позором школы и своих родителей. Повезло, подфартило, пронесло… Но всё еще может обернуться катастрофой, если Серый и Корень вспомнят про меня! Жаль, нет волшебной палочки, я бы, махнув ею, приказал: «Хочу оказаться во вчерашнем дне. Немедленно!» И вот я снова выхожу из
