Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков
– Не надо! – воскликнул я. – Зачем?
– Бздишь? – как-то странно посмотрел на меня Сталин.
– Нет… Я не бзд… бзд…
(Жаль, нельзя спросить у Ирины Анатольевны, как правильно спрягать глагол «бздеть».)
– Слабо самому-то?
– Нет, не слабо…
Я подобрал с земли ребристый камень, неудобно легший в руке, но искать новый было некогда: пацаны решат, что я трушу и тяну время. А в голове между тем мелькнула шальная мысль: если бы Шура Казакова одним глазком увидела меня бьющим стекла в родной школе, знаменитая выходка Вовки Соловьева с надписью на доске померкла бы для нее, как уличный фонарь на рассвете. А что? Дина Гапоненко, когда снова поедет к ней в гости, точно расскажет о возмутительном происшествии, они будут охать, дивясь безрассудству неведомых смельчаков, даже не подозревая, что одним из них был хорошо знакомый им Юра Полуяков. Девчонкам нравятся нарушители правил.
Я разбежался, отвел кулак как можно дальше за голову, словно собирался метнуть копье, а потом «довел» бросок грудью, сделал то, чего Тачанкин так и не смог добиться от меня на тренировках. Камень полетел с космической скоростью и врезался в чуть освещенное оконце служебной квартиры. Посыпались осколки. Вспыхнули лампы. Послышались голоса…
– Ты чего наделал, козел! – вскочил Сталин. – Там живут! Ментов сейчас вызовут!
– Я нечаянно…
– Ну, ты баран! – Корень от злости дал мне хорошего пинка.
Похоже, они мне от души бы навешали, но тут на крыльцо выскочили два мужика и бросились к нам, размахивая руками. Один, по всему, молодой, подтянутый, вырвался вперед, а второй, тучный, отстал, прихрамывая. Я сразу узнал Павла Назаровича.
– Атас, – тихо сказал Сталин, нисколько не испугавшись. – Канаем в разные стороны! По домам и сидим тихо, ёпт!
Сам он рванул к лазу, через который мы проникли на школьный двор. Корень ловко, будто выполняя упражнение на брусьях, в два приема перескочил через двухметровые прутья забора, а приземлившись на тротуаре, присел, оттопырив задницу и подняв руки, точно заправский спортсмен. Он сделал это нарочно, чтобы побесить тех, кто гнался за нами. Потом здоровяк скрылся во дворе Шарманова, где был выход в Центросоюзный переулок. Серый метнулся направо, в обход школы, там сбоку от ворот, запиравшихся на ночь, тоже был пролом, скрытый кустами: шмыгнешь, как Братец Кролик в терновый куст, – и вот ты уже на воле, в Переведеновском переулке, а там проходными и до Бакунинской рукой подать. Я тоже, не теряя зря времени, во весь дух помчался к гаражам, чтобы улизнуть через широкую щель между железными стенами, этим проходом я пользовался еще в шустром детстве, когда мы на группе продленного дня играли в казаков-разбойников. Сколько раз благодаря тайному лазу я, став по жребию «разбойником», уходил от вездесущих «казаков», избегал «темницы», где у тебя, выпытывая заветное слово, могли и крапивой отхлестать, и саечками измучить, и – самое страшное – запустить за шиворот сороконожку. Бр-р-р!
Сердце стучало у самого горла. Я добежал, протиснулся в спасительную щель, а когда-то проскальзывал, не задевая стен плечами. Давненько же я тут не бывал! Под ногами захрустел мусор, повеяло вековыми нечистотами, ведь подобные закутки часто используют вместо сортира, даже интеллигентные прохожие в шляпах и с пузатыми портфелями сюда стыдливо заворачивают. А что делать, если ближайший общественный туалет возле метро «Бауманская», да и то постоянно закрыт по техническим причинам, поэтому московского ребенка с первых шагов по жизни приучают быть терпеливым и предусмотрительным.
– Юра, сходи на дорожку!
– Не хочу!
– А если подумать?
– Нет.
– Ладно, пеняй на себя!
И пеняешь, если вдруг в дороге, на перегоне между «Курской» и «Площадью Революции» приспичит так, будто у тебя внутри не мочевой пузырь, а до отказа накачанная камера, которая вот-вот разорвет шнуровку кожаного мяча.
– Ты чего жмешься?
– Я не жмусь.
– А то я не вижу. По-большому?
– По-маленькому.
– Уже легче… До бабушки дотерпишь?
– Попробую… – неуверенно обещаю я, зная, что это невозможно: на «Площади Революции» надо спуститься вниз и долго плестись по гулкому переходу до «Площади Свердлова», а потом еще ехать целую остановку до спасительной «Новокузнецкой».
Видя, что меня вот-вот прорвет, Лида, едва мы ступаем на платформу, озирается и бросается к дежурной тете, одетой в черную шинель и красный берет с кокардой. Та, подняв над головой маленький семафор, напоминающий круглое зеркало на ручке, дает разрешающий сигнал, и синий состав, вобрав пассажиров, медленно уползает в тоннель.
– Гражданочка… Товарищ… Мне крайне неловко к вам обращаться, но у нас критическая ситуация… – Маман кивает на меня, а я жмусь из последних сил, даже скрещиваю ноги на всякий случай.
– Ну что же вы так! – хмурится дежурная. – Надо быть предусмотрительнее.
– Ребенок… Что с него взять? Помогите! У вас же есть служебный туалет?
– Есть, разумеется, мы тоже люди, но я не могу оставить пост… Вот горе-то…
– Может, в урну? – страдая, предлагаю я в последнем отчаянии.
– Ни в коем случае! Это же хулиганство. В милицию заберут. Погодите-ка… Антоныч! – она окликает мужичка в спецовке.
Он в отличие от устремленных пассажиров идет неторопливой походкой человека, исполняющего привычные обязанности.
– Что стряслось, Ксюша?
– Да вот – мальчугану приспичило. Проводи в порядке исключения! Только быстро – пока начальства нет.
– Ну, пойдем, салага, продуешь балласт! А вам, гражданочка, лучше здесь подождать, место у нас режимное, даже сортир… – останавливает он Лиду, рванувшую было с нами.
Мужичок открывает своим ключом деревянную дверь в мраморной кладке, и мы попадаем в длинный коридор с серыми железными шкафами вдоль зеленых стен, по которым густо ветвятся толстые провода. И вот, наконец, он, приветливо журчащий унитаз.
– Быстро, пацан, по-стахановски, а то нагорит мне по первое число!
О, счастье долгожданного облегчения! Наверное, такой безграничной радости я не испытывал, когда мне купили велосипед. А на следующий день я громко, так, чтобы слышала Шура, рассказываю на перемене друзьям, как побывал в секретных помещениях метрополитена, куда посторонним вход строго воспрещен.
– Как же тебя пустили?
– Военная тайна!
…И вдруг с разбегу я врезался лицом в пружинистую преграду… Что такое? Почему? Зачем? Ощупав пальцами препятствие и всмотревшись, я понял: передо мной решетка, достающая до самой крыши гаражей, точнее, рама от железной койки с металлической сеткой, и она полностью перекрыла проход. Я наддал плечом – ни с места: приварили или посадили на длинные шурупы. Карабкаться вверх бесполезно: покатые кровли почти соприкасаются краями, между ними узкий, сантиметров пятнадцать, просвет, не протиснешься. Значит, надо вернуться, пока не поздно, и бежать к лазу, через который ушел Сталин, там можно спрятаться
