Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков
«А вдруг сумка побывала в огне сражений?!» – подумал я.
Она могла принадлежать только отцу бесстыжей Светки – Ивану Егоровичу. Других фронтовиков в этой колготной семейке не водилось. Наши мужики, с которыми он почти не общался, за глаза называли его почему-то Ванькой взводным. Вид у соседа был аховый: плечи всегда опущены так, словно он непоправимо устал, лицо изможденное, как у больного, а в глазах серая тоска. Лида иной раз, обидевшись на Тимофеича, говорила ему в сердцах:
– Тебе бы такую жену, как у Комкова, узнал бы где раки зимуют!
– Я бы на такой стерве не женился бы!
– А если брюхом к стене припрут?
– Ни-ко-гда!
На следующий день я подстерег Комкова, когда он вышел покурить на площадку, подождал, пока Иван Егорович надсадно откашляется, а длилось это обычно минут десять, и спросил про сумку.
– Ну, моя, – хмуро ответил он, вытирая пот с багрового лица.
– С фронта?
– Оттуда. Тебе-то на что?
– В музей.
– Какой еще музей?
– Школьный. А дырка от пули?
– Осколок. Чудом не задел. Бери!
– К экспонату еще и воспоминания нужны.
– Какие, к лешему, воспоминания?
– Ваши – про войну.
– А-а-а… Тут особо и рассказывать нечего. Слушай, если охота…
Иван Егорович очень коротко, сухо, почти без подробностей, буквально за пять минут (он дольше кашлял) рассказал про свой боевой путь: призвали после десятого класса, воевал сначала рядовым в пехоте, потом отделенным командиром, был ранен, окончил ускоренные офицерские курсы, получил кубик в петлицы, орден Красной Звезды за Сталинград, без приказа отвел под угрозой окружения взвод с передовой, разжалован, лишен наград, искупил вину кровью, войну закончил в Будапеште, за что имеется медаль.
– А давайте это запишем, Иван Егорович!
– Что-о?
– Я могу продиктовать, а вы своей рукой… Мы уже так делали с Черугиным и Бареевым.
– Нет уж, дудки! Сам и записывай! Заболтался я с тобой, меня ж за сахаром отправили.
– Еще фотография нужна! – вдогонку крикнул я.
– Ладно, поищу. А сумку забирай!
Ну вот, пожалуйста! Я уже было хотел поискать какой-нибудь другой экспонат у соседей-фронтовиков, но тут меня осенило: почерк Комкова в школе никто не знает… Присочинив к сухому рассказу несколько ярких эпизодов, позаимствованных из фильмов про войну, я опустил на всякий случай эпизод с разжалованием, записал, а в воскресенье, когда гостил у Батуриных, объяснил дяде Юре ситуацию, и он нехотя согласился на «диктант», сообщив тете Вале:
– На подлог ради любимого племянничка иду!
Несколько дней потом я караулил Ивана Егоровича на площадке: к себе Комковы никого не пускали, даже на стук не открывали, боясь утечки опасного запаха: по всеобщему мнению, в своих комнатах они варили на продажу самогон. Наконец я застал соседа на месте курения, быстренько сбегал за листочками и авторучкой.
– Все точно записал? – нахмурился он.
– Слово в слово, – правдиво соврал я.
– Смотри у меня! – и не глядя чиркнул там, где галочка.
– А фотка?
– Ну ты дотошный, как вошь портошная! Ладно уж, получай!
Он достал из нагрудного кармана, видно, заранее приготовленный снимок размером с игральную карту. Фотка пожелтела, став цвета горохового супа. На ней красовался, заломив фуражку и выпятив грудь с наградами, бравый командир с веселым лицом, дерзким взглядом и бесшабашной улыбкой.
– Это вы? – изумился я.
– Ну, да… был… давно… Бери, пока не передумал! – И он ушел, сутулясь и шаркая, как старик.
Потом, правда, прибегала скандальная Комчиха и требовала немедленно вернуть сумку как ценную семейную реликвию или хотя бы заплатить за нее десять рублей. Тимофеич, выпив к тому времени три рюмки, набычился, побагровел и послал ее так далеко, что оттуда уже рукой подать до наладчика Чижова, удавившегося из-за гиблого самогона этой поганой семейки. Опасная соседка в ответ пожелала, чтобы у отца отсохло то, чем груши околачивают, и умотала восвояси.
Славик же, взяв в руки пробитый планшет, затрясся от восторга:
– Пуля?
– Осколок, – со знанием дела уточнил я. – Видишь, края рваные. А как там Виноградов?
– Что-то у него пока с третьим экспонатом не клеится.
– А Фертман?
– Обещает.
Вскоре, узнав о моей бурной деятельности, Шматов притащил стоптанные сапоги, в которых он якобы дошел до самого Берлина, вручил мне свои воспоминания, ровно четыре странички, написанные каллиграфическим почерком и озаглавленные «Славный путь героя». К мемуарам большой канцелярской скрепкой он пришпандорил новенький снимок: снабженец выпятил грудь с двумя медалями – «За победу над Германией» и «800-летие Москвы». Морда лица вспучилась от самодовольства.
Соблазн был велик: целых четыре экспоната! Но во-первых, я вспомнил, с каким презрением относятся в Шматову наши мужики, а во-вторых, точно в таких же сапогах, только поновее, ходил наш комендант Колов, в войне не участвовавший. И я соврал, будто уже поздно – прием экспонатов в музей закончен. «Герой» страшно расстроился и пообещал нажаловаться в райком.
В борьбе за право поехать в Ленинград победил сильнейший – я! До последнего момента со мной ноздря в ноздрю шел Виноград, он тоже добыл три экспоната: походный котелок, пилотку с облупленной звездой и гвардейский значок, но воспоминания ему удалось вырвать только у двух ветеранов, третий отказался наотрез, а схитрить, как я, Колька, видно, не догадался…
В Волхов на поезде отправилась целая делегация: оказывается, не только мы носим имя Александра Лукьянова. От нашей школы поехали Славик и я. Путешествовали плацкартом, устроив еловый венок с красными лентами на полке для багажа. Запах хвои немного перебивал потную духоту пассажирского многолюдья. Проводник разносил чай, умело зажав в каждой руке по четыре подстаканника. За окнами проносились леса, поля, деревушки, кирпичные церкви без куполов, на некоторых было написано «Клуб» или «Склад». За сто первым километром, как обычно, не обнаружилось никаких следов высланных нарушителей правопорядка. Настала ночь, и только редкий беглый свет за стеклом подтверждал, что заоконная тьма обитаема. Лежа под потолком, я подобрал словосочетание, точно укладывающееся в ритм стучащих колес: «Мы едем в Волхов, мы едем в Волхов, мы едем
