Где начинается Европа - Тавада Ёко
– Будете в Москве, купите матрешку как сувенир. Это типично русская игрушка.
Многие русские понятия не имеют, что эту «типично русскую» игрушку в России начали изготавливать по старым японским образцам лишь в конце XIX века. Правда, не знаю, какую из японских кукол взяли как образец для матрешки. Возможно, кокэси, о которой мне как-то рассказывала бабушка: давным-давно, когда люди в деревнях страдали от беспросветной нищеты, женщины порой сразу после родов убивали собственных детей, из-за которых вся семья могла умереть от голода. За каждого убитого ребенка изготавливали кокэси, то есть «исчезательницу ребенка», чтобы люди не забывали: они выжили за счет этих детей. С какой историей могут связать матрешку? Возможно, с историей сувенира, когда люди уже забудут, что такое сувенир.
– Я куплю в Москве матрешку, – сказала я Сашиному отцу.
Саша достал пятую куклу и попытался ее разобрать.
– Нет, Саша, это самая маленькая, – окликнул его отец. – Теперь собирай.
Игра пошла в обратную сторону. Самая маленькая кукла исчезла в следующей по размеру, та в следующей, и так далее.
О том, что наши души во сне могут представать в образе зверей, теней или кукол, я прочитала в одной шаманской книжке. Матрешка – вероятно, душа путешественников по России, которые в глубоком сибирском сне грезят о столице.
XIX
Я читала самоедскую сказку.
В одной деревушке семь племен жили в семи шатрах. Долгой холодной зимой, когда мужчины уходили на охоту, женщины с детьми оставались в шатрах. Среди них была женщина, которая особенно сильно любила своего ребенка. Однажды они с ним сидели близко к огню и грелись. Вдруг из очага выпрыгнула искра и опустилась на кожу ребенка. Он заплакал. Женщина забранилась на огонь:
– Я кормлю тебя деревом, а ты доводишь до слез моего ребенка! Да как ты смеешь! Я тебя потушу!
Она плеснула воду в огонь и погасила его.
В шатре стало холодно и темно, и ребенок снова заплакал. Женщина пошла к соседнему шатру, чтобы взять новый огонь, но, едва она вошла, и этот огонь погас. Она пошла к следующему шатру, однако и там произошло то же самое. Так погасли все семь огней, и в деревне стало холодно и темно.
– Ты в курсе, что мы уже почти в Москве? – спросила Маша.
Я кивнула и продолжила читать.
Услыхав, что произошло, бабушка ребенка пошла в шатер к женщине, присела на корточки перед очагом и заглянула глубоко внутрь. В очаге сидела древняя старуха, владычица огня, с кровоточащим лбом.
– Что случилось? Что нам делать? – спросила бабушка.
Глубоким глухим голосом владычица сказала: вода рассекла ей лоб, и женщина должна принести в жертву своего ребенка, чтобы люди не забывали, что огонь идет из детского сердца.
– Выгляни в окно! Москва! – воскликнула Маша. – Ты видишь ЕЕ? Москва!
– Что же ты наделала? – забранилась бабушка на женщину. – Из-за тебя вся деревня осталась без огня! Ты должна принести в жертву своего ребенка, иначе мы все умрем от холода!
Мать причитала и плакала от отчаяния, но ничего изменить не могла.
– Выгляни в окно! Наконец-то приехали! – крикнула Маша.
Поезд замедлял ход.
Когда ребенка положили на очаг, из маленького сердца вырвались языки пламени, и вся деревня осветилась так ярко, словно на землю прилетела огненная птица. В огне было видно, как владычица огня взяла ребенка на руки и растворилась в средоточии света.
XX
Когда поезд прибыл в Москву, ко мне подошла женщина из «Интуриста» и сказала, что мне придется немедленно ехать домой, поскольку виза уже недействительна.
Француз прошептал мне на ухо:
– Громко крикни, что хочешь здесь остаться.
Я заорала так, что стена вокзала рухнула. За обломками я увидела город, который показался очень знакомым: это был Токио.
– Кричи еще громче, а то никогда не увидишь Москву! – сказал француз, но я не смогла, потому что жгло горло и пропал голос.
Я увидела пруд прямо посреди вокзала и осознала, что испытываю невыносимую жажду. Выпив воды из пруда, я почувствовала боль в животе и тут же легла на землю. Воды, которую я выпила, становилось в животе всё больше, и вскоре она образовала большой водяной шар, на котором были написаны названия тысячи городов. Среди них я нашла ЕЕ. Но шар тут же начал крутиться, и все названия слились. Прочесть их стало невозможно. Я потеряла ЕЕ.
– Где она? – повторяла я. – Где она?
– Да вот же она. Разве не видишь? – ответил голос у меня в животе.
– Иди же к нам в воду! – закричал еще один голос у меня в животе.
Я прыгнула в воду.
Там стояла высокая башня, ярко освещенная незнакомым светом. На вершине башни сидела огненная птица, извергая пламенные буквы M, O, S, K, A, U, и эти буквы начали превращение. M стала Mutter, матерью, и вновь родила меня в моем животе. O стала Omul, омулем, и поплыла с S – Seepferdchen, морским коньком. K стала Kugel, шаром, водным шаром. U уже давно превратилась в Ungeheuer, чудовище, которое показалось мне знакомым.
А что же с A? A стала незнакомым плодом, который я еще ни разу не ела, – Apfel, яблоком. Разве бабушка не передавала мне предостережение змеи, что нельзя пить чужую воду? Но плоды – не вода. Почему бы не съесть чужой плод? Так что я откусила кусочек яблока и проглотила его сочную плоть. В эту секунду мать, омуль, морской конек, шар и чудовище исчезли у меня на глазах. Стало холодно и тихо. Так холодно в Сибири еще не было.
Я заметила, что стою в центре Европы.
Чужое из консервной банки
В каждом городе живет поразительно много людей, не умеющих читать. Одни еще слишком молоды, другие отказываются обучаться письму. Не стоит забывать и о туристах и рабочих-иммигрантах, которые живут с другой письменностью. В их глазах город предстает загадочным и завуалированным.
Приехав в Гамбург, я уже знала алфавит, но порой долго разглядывала буквы, не понимая смысла слов. Например, я каждый день видела плакаты на автобусной остановке, но никогда не читала названия товаров. Помню только, что на одном из самых красивых плакатов семь раз встречалась буква «S». Она вряд ли напомнила мне Schlange, змею. Плотью и влажностью живой змеи не обладала не только «S», но и другие буквы алфавита. Я повторяла звук [s] и заметила, что язык стал незнакомым[13] на вкус. До этого я не знала, что у языка вообще может быть вкус.
У женщины, с которой я познакомилась на остановке, имя
