Репатриация - Эв Герра
Я лежала на полотенце у бассейна, записывала в блокнотик кое-какие мысли, не зная, стоит ли мне оставаться там и смотреть, как дети и их родители в эспадрильях держатся за руки и вместе смеются. Как вносят в специальные журналы информацию о выпитых напитках, съеденных сэндвичах, о пользовании полотенцами и пляжными зонтиками, чтобы расплатиться за все в конце месяца. Комарик Эрнест к тому времени пропал — и страницы моего блокнота заполняло бесконечно одинокое «я»; оно документировало все состояния бесстыжего, завистливого, а порой и злого существа. Милая и улыбчивая на вид, я могла писать жуткие вещи, например, такие: «Больше всего на свете мне хотелось бы, чтобы мои родители умерли». В блокнотике я излагала, какой вижу свою дальнейшую жизнь: я буду писателем, я буду свободной, я никому ничего не буду должна.
И прошли дни, когда я ее уже не ждала — ту, которую больше не знала, которую больше не видела даже во сне, дни, когда я забиралась в кузов пикапа, играла в рабочем городке под холмом, а потом наблюдала за детьми, что больше не приближались ко мне, как больше не приближались ко мне и дети из городка на холме, кроме Микаэлы, кроме Развана, — ни из рабочего городка, ни из одинаковых белых домиков с общими дорожками. Прошли дни и наступила та суббота, когда отец обвел взглядом мои всклокоченные волосы, проверил мои руки, попросив отложить в сторону блокнот, с которым я везде ходила.
— Пойди умойся, пожалуйста, и подстриги-ка ногти.
Прошли дни, когда я уже не ждала, что приедет мама в своем коротеньком платье, выйдет из машины, отбросит косички назад.
— Твоя мать приедет сегодня, совсем скоро!
Длинные синие ресницы, такие же ногти — моя мать обнимает меня, поворачивается вокруг своей оси;
— Видишь, мама нисколько не изменилась.
угловатые плечи, угловатые бедра, бесконечные ноги — уж не знаю, как ей удается сжать меня такими худыми руками,
— Куколка моя! Да ты и правда выросла. Ты теперь женщина.
мама гладит меня по щеке, думая этим показать свою любовь, и говорит,
— Смотри, это тебе, я сделала это специально для тебя, любовь моя.
и надевает мне на шею цепочку с кулоном, на котором выгравировано мое имя, — видимо, это должно компенсировать годы ее отсутствия,
— Аннабелла, дорогая!
— Слишком поздно, мадам.
— И никакой благодарности? Хотя бы поцелуй меня, Аннабелла!
от мамы пахнет пивом, табаком и бурными ночами, мама некоторое время работала в барах, пока не нашла себе друга,
— Подожди, я представлю тебя.
она берет меня за руку:
— Жером, это моя дочь Аннабелла.
— Здравствуй, Аннабелла.
— Правда, она миленькая?
— Да, она красива, как и ее мать.
— Здравствуйте, месье.
Я отстраняюсь, сбрасывая его руки, которыми он чересчур ласково поглаживал мои плечи.
Начинались пасхальные каникулы, и солнце просачивалось сквозь листву,
я натянула свой самый красивый комбинезон,
тот, что в клеточку,
я считала секунды, подпрыгивая от нетерпения, я натянула свою самую красивую улыбку и выскочила на улицу, увернувшись от машины, которая меня чуть не сбила. Я понеслась так быстро, так резко, бросив все — чашку с какао и тосты, — упав в руки повара, когда пробегала мимо него,
— Ко мне приедет мама! Ко мне приедет мама! Се-го-дня! Она приедет се-го-дня! Я всем в школе расскажу, что приехала моя мама.
пробегала мимо и зацепилась пряжкой комбинезона за его фартук,
— Я невероятно рада! Невероятно рада!
моя радость затмевала дни, месяцы, все эти годы молчания.
— Поздравляю, Аннабелла! Здорово, что к вам приезжает мама.
— Спасибо!
Пустынная улица ждала только нас, а где-то по перекрестку сновали машины и гулял шум моторов: Мунана была там, а здесь — резиденции экспатриантов с чистенькими порогами, гетто богатеев, гетто белых, где каждые десять метров есть те, кто готов вытереть нам нос.
Она заключила меня в свои объятия
— Подожди, я представлю тебя. Жером, Аннабелла.
— Здравствуй, Аннабелла.
— Мама, я хочу уехать с тобой.
и ответила,
— У меня нет денег, чтобы содержать тебя, милая. Да и твой отец никогда на это не согласится. Он никогда не позволит мне забрать тебя.
и она засмеялась
— Он убьет меня, если я тебя заберу. Ты даже не представляешь, какой он.
Увидев, что я перестала на нее смотреть, что я отвела взгляд в сторону, она добавила:
— Я буду тебя навещать. Прекрати дуться, Анна.
— Мама, ты говоришь не так, как прежде.
— Я повзрослела, Аннабелла, и ты тоже повзрослела.
— Значит, я никогда не смогу приезжать к тебе в гости?
— Я сама буду приезжать, могу приехать в следующем году, если хочешь.
— В следующем году?
— Да.
— Ни к чему приезжать, мама. Я не нуждаюсь в тебе.
Повисло долгое молчание.
— А ты, как я вижу, теперь груба, Анна, ты изменилась. В тебе появилась жестокость. Ты стала, как твой отец. Говоря со мной, не смотришь мне в глаза, а ведь я твоя мать. За время нашего разговора ты лишь раз взглянула мне в глаза.
— Я похожа на отца, потому что ты оставила меня с ним. На кого, по-твоему, я должна быть похожа, если ты оставила меня с ним? На тебя, что ли? Давай же, мама, скажи, на кого я должна быть похожа? Ты хоть иногда думаешь, что говоришь, или ты совсем тупая?
— Аннабелла!
— Что Аннабелла? Я не хочу, чтобы ты возвращалась. Не хочу больше тебя видеть. Все кончено, мама, не приезжай больше сюда, не отнимай у меня время. Я знать не хочу таких, как ты.
И я убежала, не оглядываясь, с улицы, бросилась к отцу, он обнял меня, как всегда,
— Аннабелла, дочка…
потом взял меня за руки и стал пританцовывать со мной, я уткнулась в его плечо мокрым от слез лицом.
— Аннабелла, дочка, с этого дня ты должна понять: никто никогда не будет любить тебя так, как люблю тебя я.
И прошли месяцы упадка сил, природу которого я, обычно всегда бодрая, не понимала, месяцы упадка сил, который пригвоздил меня к кровати больше чем на год. А потом во мне проснулась тяга к саморазрушению: я не понимала почему, но мне не хотелось ни есть, ни спать; я брала тайком сигареты и воровала из гостиной бутылки со спиртным, я
