Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер
Она и читать пробует. Чтобы выучить побольше слов, взялась за книгу о воспитании детей, написанную фрау доктором Йоханной Хаарер, Deutsche Mutter und ihr erstes Kind, «Немецкая мать и ее первый ребенок», в распоряжении пансионерок есть несколько экземпляров. Каждый день она изучает этот труд. На обложке книги изображена улыбающаяся блондинка с ребенком лет двух на руках. Готический шрифт кажется Рене изысканным. Она сопоставляет иллюстрации с подписями, разглядывает модели штанишек для младенцев, шерстяных пальтишек и шапочек, которые можно самой связать спицами и крючком. Одежда для беременных, роды, кормление грудью, расписание и количество молока, уход за грудным ребенком, распорядок дня, списки всего, что потребуется, ничто не упущено, но из всего этого Рене извлекает не так много слов, она старательно записывает их в тетрадку, и рядом перевод. Немецкий она хочет выучить прежде всего для того, чтобы удивить Артура. Она продолжает отправлять ему письма каждые два-три дня. Она пишет их в несколько приемов, проставляя дату и время, это почти дневник. Пишет по-французски, но добавляет и несколько новых выученных немецких слов, иногда записанных на слух. Она не знает, доходят ли письма. Во всяком случае, ответа она ни разу не получила. Но, как только выпадает свободная минутка, она снова берется за перо, так она чувствует себя менее одинокой. Она пишет ему, как другие молятся.
Может, в Германии лишь мужчины знают французский? Артур и доктор Эбнер – несколько слов. Но среди женщин «Хохланда» только две немного говорят по-французски и соглашаются с ней пообщаться под неодобрительными взглядами остальных, которые, возможно, просто притворяются, будто не понимают ее языка. Те две, что с ней разговаривают, – фрау Инге, она учительница, и фрау Ульрике, секретарша. Ни у той, ни у другой нет обручального кольца. Фрау Инге – ей, должно быть, под сорок – всегда смотрит умиленно и хорошо относится к Рене, говорит, что она, такая юная и прелестная, напоминает ее учениц из старших классов. Инге даже помогла ей однажды написать «безошибочное» письмо и похвалила ее за успехи.
– Десять баллов из десяти, поздравляю! Артур будет очень гордиться вами! – и поцеловала ее в щеку.
Фрау Ульрике чуть за двадцать, похоже, ей хотелось бы улучшить свой французский, и, на каком бы языке это ни было, она охотно сближается с другими, чтобы quatschen, болтать, не обращая внимания на то, есть ли у них муж, и с легкостью заставляя забыть о ее собственном семейном положении. Веселая, все ее любят, медсестры ее обожают, и даже супруги эсэсовцев подходят с ней поговорить.
Сестра Хельга просит кого-нибудь из пансионерок, в свою очередь, запеленать младенца. К столу направляется фрау Герда, соседка Рене по комнате, с первого дня едва отвечающая по утрам на ее Guten Morgen. Разбирая чемодан, она поставила на свою тумбочку свадебную фотографию в рамке: она – в белом платье, он – в военной форме. Рене держит фотографию Артура в ящике. Хотя она и склеила половинки, фотография такая измятая, что ее невозможно показывать. Фрау Герда каждый вечер за ужином получает письмо. Она ведет дневник. Она мерзлячка. Она любит поговорить и посмеяться с несколькими пансионерками, всегда одними и теми же, они держатся вместе и на вечерних занятиях. Она часто гуляет вокруг пруда, иногда с подругами, иногда одна. Ей не нравятся француженки. Или незамужние матери. Или те и другие.
Она старается как можно ровнее разложить на столе слои ткани. Весело комментирует свои действия звонким, чуть гнусавым от волнения голоском, а сестра Хельга хвалит ее, слегка поправляя пеленки. Рене берет стул из угла, садится – до чего же долго тянутся эти вечерние занятия, особенно речи по радио и уроки. Едва усевшись, она тут же вскакивает. Сирена. Вой сирены. Такой знакомый, ее отбрасывает назад во времени и пространстве. Июнь и начало июля, когда Кан, до которого было рукой подать, то и дело бомбили. Сестра Хельга что-то говорит, перекрикивая сирену, все слушают. Молчат и не суетятся, как будто все это совершенно нормально.
Рене оглядывается кругом. Окно общей комнаты. Небо, синее вечернее небо. Что, война уже здесь? И здесь война. Она прижимает одну руку к сердцу, словно боится, как бы оно не выскочило, другую к напрягшемуся животу.
– Schneller, быстрее! – кричит Oberschwester, старшая медсестра.
Все уже вышли из комнаты, только Рене отстает. В конце концов она следует за остальными.
Она и не знала, что здесь есть подвал, очень обширный, разделенный на несколько больших комнат и забитый консервами в стеклянных банках, мешками и мебелью. Все стоят рядом с Oberschwester, она собрала матерей, у каждой по двое детей на руках. Рене сидит на корточках у стены, стуча зубами. К ней подходит удивленная Инге.
– Что с тобой? – спрашивает она по-французски.
– Я боюсь.
И тут Инге улыбается.
– Все в порядке. Это тренировка. Ты что, забыла? Luftschutz kursus, подготовка к воздушным налетам.
– Schweigen! Тихо! – кричит Oberschwester.
Сирена смолкла, но зубы у Рене все еще выбивают дробь. Война придет сюда. Она в этом уверена. Она чувствует, даже физически чувствует, что война приближается. Она задыхается, как после бега. Мысленно она мчится так быстро, что больше не сможет спать, не сможет лечь, никогда и нигде больше не будет дома. Она чувствует, как покалывает кончики пальцев. Как ноют кости.
Война идет сюда.
Марек
Лежа на животе, он считает про себя. Eins Zwei Drei Vier, до двадцати, иногда больше, потом снова начинает с Eins.
Он лежит ничком, подложив руки под голову и грудь. Голый по пояс, ноги прикрыты сложенным вдвое шерстяным одеялом. Нечувствительный к торчащей из тюфяка соломе, травинкам и щепочкам,
