Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер
Время от времени вдоль ребер ползет капля, он знает, это кровь, еще не лимфа, для той слишком рано. Двигает затекшей рукой, от этого легкого движения его пронзает боль, открывается один из рубцов.
Ничего, твердит он сам себе словно в бреду, с полузакрытыми в темноте глазами, ничего-ничего, кожа на спине хорошо заживает, очень-очень хорошо, там она заживает лучше всего, боль поверхностная, это пройдет, пройдет, пройдет. Да, уже терпимо, боль почти слабая, почти воспоминание, он уже почти забыл о ней. Боль пронзала будто током, от всего тела оставалась только спина, острая, рвущая боль, встряска. Между ударами он сжимался, напрягался, чтобы вытерпеть, потом вздрагивал. Но это воспоминание стало уже нереальным. Теперь эта боль попроще, уже терпимая, боль открытой раны, в которой бьется его кровь. Eins Zwei, стучит его кровь, тоже отбивает такт. От двадцати ударов не умирают. Бывало и похуже, и не так давно, теперь все это кажется таким далеким. Как бы там ни было, он никогда больше не вспоминает о худшем, о том, что было раньше. И о лучшем тоже. Почти никогда – о семье. Он думает о еде. А теперь – о своей спине.
Он начал забывать боль от ударов, помнит только счет, который звучит в ушах, повторяется непроизвольно, как мотив, от которого не можешь отделаться. Vier Fünf Sechs Sieben. Так считают овец, чтобы уснуть. Но сегодня ночью он не будет спать, не очень поспишь с располосованной спиной, когда нельзя пошевелиться, не дернувшись от острой боли. Это пройдет, да, это пройдет. Надо только постараться, чтобы раны не воспалились, чтобы грязная ткань в них не попала, не прилипла к коже, не окунулась в кровь, чтобы ее нити не смешались с заживающей плотью. Чтобы кожа не срасталась с волокнами, чтобы рана не затягивалась вместе с нестираной тряпкой, очагом заразы, полным микробов, органических остатков, пота, токсинов, бактерий, чтобы вся эта дрянь не отравляла его истощенную кровь. Вот так, на воздухе, все отлично заживет. Пьер из французского Сопротивления – он тоже был в Дахау – промыл ему раны водой. Вода здесь хорошая, чистая, из колонки, и ее вволю. Пьер разорвал на полосы старую рубашку, чтобы завтра сделать ему перевязку. К сожалению, до завтра раны не подсохнут. Бинты прилипнут к телу. Надо подсушить раны за ночь. Eins Zwei Drei Vier.
Он считает, и считает, и думает про хлеб, про намазанный маслом ломоть, и рот наполняется слюной. Внезапный приток влаги не может размочить грязную корку глотки, засохшую глину, в которую не проникнет никакая жидкость. Когда он впадает в дремоту, густая струйка стекает с губ на сгиб локтя и впитывается в рыхлый тюфяк.
Часть вторая
Дом с привидениями
Хельга
– Видите, какую красивую машину подали Юргену, и с собственным шофером, – говорит Хельга фрау Хейртрёй. – В больнице его вылечат.
Вид у нее озабоченный; больше всего ей хочется, чтобы маленького Юргена вылечили, и все же она хмурится. У фрау Хейртрёй лицо замкнутое, она прижимает к себе спящего ребенка. У ее ног стоит сумка с детским приданым.
– Он чувствует все, что чувствуете вы, – шепчет ей Хельга.
Фрау Хейртрёй не плачет, только один раз сдавленно всхлипывает. С заднего сиденья выбирается Braune, «коричневая» медсестра, забирает сумку и Юргена, не взглянув ни на него, ни на его мать, только слегка кивнув коллеге, и снова садится в машину с ребенком на руках. Если бы Хельга могла, она обняла бы фрау Хейртрёй. Но она не может, ни разу не смогла. Только быстро сжимает ей руку и отпускает. Многие пансионерки смотрят на них из окон. Доктор Эбнер так и не вышел, он все еще в родильной палате. Машина трогается, и фрау Хейртрёй снова всхлипывает. Хельга торопливо шепчет ей, что надо сохранять спокойствие, чтобы ребенок не почувствовал ее тревоги, что фантомная пуповина еще долго, не один день и не один месяц, будет связывать их, даже когда они в разлуке. Фрау Хейртрёй заставляет себя глубоко дышать. Она не кричит, не морщится, не произносит ни слова. Но слезы все же начинают течь, ничего с этим не поделаешь, льются беззвучно, бессловесно, безостановочно, как вытекает вода из треснувшей вазы.
Больше ничего, только эти истекающие слезами глаза, утешать ее разговорами все равно что пытаться удержать в горсти морскую воду, все уходит, ничего не остается. Она едва держится на ногах, и Хельга, вернувшись с ней в ее комнату, усаживает ее, помогает собрать чемодан, сама складывает все ее вещи. Достает из шкафа забытую детскую кофточку, она помнит, как фрау Хейртрёй вязала ее вечерами, юная, безмятежная, счастливая. А теперь сидит на краю кровати с отсутствующим видом и исходит соленой водой. Твердит, что лучше ей умереть, чем вернуться домой без ребенка. Хельга прикладывает палец к губам:
– Никогда такого не говорите, фрау Хейртрёй. Никто и никогда не должен от вас такого слышать. – И снова: – Надо думать о Юргене. И о других детях, которые у вас будут. А главное – подумайте о себе.
Конечно же, страшно себе представить, что будет с этой женщиной, когда она останется одна, но Хельге не терпится ее выпроводить, больше всего она боится, что та привлечет к себе внимание. Она и так настрадалась, а ее еще и осудят. Слишком мучительно.
– Никому не показывайте.
И тут она понимает, что лучше бы никому и не слышать того, что она говорит, нельзя, чтобы эти слова вышли из этой комнаты, нельзя, чтобы они еще когда-нибудь слетели с ее губ.
Дневник сестры Хельги
Дом «Хохланд», 19 сентября 1944
Черная служебная машина пришла около девяти часов. Я проводила фрау Хейртрёй с младенцем до порога. Медсестра взяла у нее ребенка. Наверное, так надо, но сердце разрывалось.
Когда машина уехала, я помогла фрау Хейртрёй собрать вещи, и она покинула «Хохланд». Я смотрела ей вслед, она понуро шла с чемоданом через парк к вокзалу в Штайнхёринге, слегка прихрамывая, еще не оправилась после родов.
Я не сказала ей, что отец Юргена, оберштурмфюрер, уже сообщил доктору, что не признает этого ребенка и вообще не
