Кайрос - Дженни Эрпенбек
Катарина перекладывает уже поджарившиеся кружочки баклажанов на большое блюдо и опускает в масло следующую порцию. С сигаретой во рту Ханс ставит на стол две тарелки и два винных бокала, кладет рядом ножи, вилки и салфетки, а потом стряхивает пепел.
Она ставит посередине блюдо с первым кушаньем, которое для него приготовила. Он тушит сигарету. Откидывает волосы со лба. А потом они садятся за стол.
I/7
Ей нравится жест, которым он отводит волосы со лба. Впервые она заметила это движение, когда протискивалась мимо него в автобусе к задней двери. Не тщеславен ли он? То мгновенное наблюдение, сделанное в первый день знакомства, может быть, ее и не обмануло, но сейчас она уже думает: ну и пусть, даже если и так. В последние две недели ей кажется, будто любовь ее растет и прибывает с каждой подмеченной ею маленькой слабостью, которую он бессознательно обнаруживает, – больше, чем с каждым из многочисленных его талантов, способностей и умений. Узнать кого-то в полной мере и в полной же мере принять – о таком она не мечтала никогда прежде. Если она его нарисует, то непременно с этой прядью волос, то и дело падающей на лицо. Еще и потому, что эта прядь отбрасывает тень и тем самым подчеркивает контур.
Он дает ей лист писчей бумаги, книгу, чтобы под этот лист подложить, и садится на стул к окну, куда она указывает.
Где ты научилась рисовать? – спрашивает он, пока она водит карандашом по бумаге.
В кружке рисования в Доме юных талантов.
В ДЮТе? Людвиг там какое-то время пел в хоре.
Помолчи чуть-чуть, я как раз дошла до твоего рта.
Несколько минут слышится только шорох карандаша по бумаге.
Вот теперь можешь встать, если хочешь, говорит Катарина, но продолжает штриховать. Ханс встает, подходит к ее стулу сзади и заглядывает ей через плечо. Там, где на рисунке Катарины прядь волос бросает тень ему на лицо, все черным-черно.
Правда странно, говорит он, что мы невольно добавляем то, что нельзя увидеть.
По-твоему, это плохо.
Нет, совсем наоборот, говорит он. А почему ты, собственно, хочешь поступать на промышленную и прикладную графику, а не на живопись и рисунок?
У меня нет достаточного опыта.
Откуда ты знаешь?
Она пожимает плечами.
По-моему, портрет и правда хорош, говорит он.
Ну да.
Нет, серьезно.
Она улыбается, кладет лист на пол и встает. Теперь у нее освободились руки, и она может дотронуться до лица, которое только что зарисовала.
Она сомневается в себе, думает он, но одновременно это означает, что она не в силах полностью раскрыть свои способности. Может быть, ему удастся пробудить ее честолюбие.
Хочешь посмотреть, что Пикассо подарил мне на день рождения, спрашивает он.
В тот самый день, когда ты родился?
Да, он выполнил три эскиза именно в тот день, когда в провинциальном немецком городишке я сделал первый вдох и закричал.
И вот они сидят рядом, склонившись над раненым Минотавром, а вместе с ними с трибун на арену, где погибло чудовище, глядят глаза нарисованных художником женщин.
Он умирает с улыбкой, говорит Катарина.
Странно, правда?
На рисунке виден нож, но не показан тот, кто убил Минотавра.
Об этом мир узнает только три дня спустя, говорит Ханс и переворачивает страницу.
На другом рисунке перед Катариной предстает юный Тезей, почти мальчик, вонзающий получеловеку-полузверю нож в бычий затылок.
Руку Пикассо здесь нарисовал по-другому, говорит она, перелистывая страницы назад.
Да, говорит Ханс, в мой день рождения Минотавр еще облокачивается на руку, а там, где Минотавр распростерт у ног Тезея, это уже рука трупа.
Тут он уже не борется, он уже готов умереть.
И женщины, заплатившие за право увидеть этот спектакль, тоже готовы насладиться таким зрелищем.
Только одна, вот здесь, хочет ему помочь, она протягивает ему руку.
Может быть, это Ариадна.
Та самая, давшая нить Тезею?
Она – единоутробная сестра Минотавра.
Ах вот как, понятно.
Ее мать своему супругу, отцу Ариадны, предпочла быка. К сожалению, второй ребенок оказался очень похож на него. Ариадна умолила отца сохранить жизнь маленькому чудовищу, однако спустя несколько лет открыла своему возлюбленному Тезею тайну, как найти и убить ее брата.
Малоприятная история.
Да уж, времена меняются.
Какое-то время Катарина молчит, сравнивая рисунки столь сосредоточенно, что на лбу у нее, пока она разглядывает страницы, невольно залегают морщинки. Снова и снова перелистывает альбом. Жаль, думает Ханс, что я не смогу увидеть, какой она будет в старости.
Вообще-то, говорит она, на первых рисунках эта сцена изображена так, будто Минотавр заколол себя сам, а потом выронил нож. Смотри, говорит она, вот здесь он еще держит его в руке.
А зачем бы ему закалывать себя на арене?
Он хочет предстать интересным в глазах публики.
Но ничего не выходит, зрительницы скучают.
На последнем рисунке, говорит Катарина и показывает трех женщин вверху с краю, они даже на него не смотрят.
Выходит, он умирает напрасно.
Его гибель – лабиринт, в котором он заточен.
Так всегда и бывает, говорит Ханс, кто бы изначально ни был твоим противником, умирать ты все равно будешь в одиночестве.
Тут звонит телефон, Ханс идет в коридор, до Катарины долетает его голос, но что он говорит, она не понимает. Десять минут она тихо листает альбом Пикассо, пока он не возвращается и не произносит: Это была Ингрид.
Жаль, говорит Катарина, что я больше не могу спросить у своего дедушки, не сражался ли он с фашистами в Гернике.
Перед Второй мировой на стороне Франко там воевал легион «Кондор», отвечает Ханс, указывая кивком на огромную репродукцию, занимающую целый разворот альбома, который лежит у Катарины на коленях.
Кричащие женщины с неестественно длинными шеями лежат у нее на коленях. Умирающий воин лежит у нее на коленях. Зашедшаяся в приступе отчаянного ржания лошадь, которая вот-вот упадет наземь, лежит у нее на коленях. Множество умирающих, целое бомбоубежище, лежит у нее на коленях.
Катарина осторожно закрывает книгу и отдает Хансу.
Всякий разумный человек тогда придерживался левых убеждений, говорит Ханс и идет к себе в комнату снова поставить Пикассо на полку.
Катарине опять вспоминается берет, который ее дедушка всегда носил осенью и зимой. Как и другие участники войны в Испании, которые из года в год во время первомайской демонстрации
