Кайрос - Дженни Эрпенбек
Спустя пять минут Ханс лежит рядом на диване, запустив руку ей в трусики. Он не позволяет ей никаких ласк, только он будет к ней прикасаться, и потому она сначала замирает, а потом уже не в силах сдерживаться. Только после этого он раздевает ее донага, она расслабленно закидывает голову на подлокотник дивана, и снова манит его к себе. Но он не заключает ее в объятия, он раздвигает ей ноги и лишь глядит на нее.
Знаешь, я еще никогда так не делал.
Как «так»?
Не смотрел вот так на лоно женщины.
Правда?
Правда.
Говоря с ней отстраненно, сохраняя ясное сознание, он открывает ей что-то более сокровенное, чем все, что когда-либо делил с другими женщинами, которых сжимал в объятиях.
Во время завтрака Ханс говорит: Ингрид и Людвиг приезжают сегодня тринадцатичасовым поездом.
Допивая до капли чай и намазывая медом вторую половинку булочки, Катарина следит за тем, как Ханс встает, моет и ставит в шкаф тот из вчерашних винных бокалов, на котором еще виден след ее помады, как он моет и убирает ее вчерашнюю тарелку, а потом, когда она доедает завтрак, ее освободившуюся тарелку и столовый прибор, она идет за ним в гостиную и смотрит, как он относит на свой письменный стол и прячет в выдвижном ящике карандаши, которые давал ей для рисования, как он возвращает на полку листы писчей бумаги, которые она не использовала. Ее рисунок он поднимает с пола, кладет в папку и говорит: Мне кажется, лучше тебе это взять с собой. Стул, сидя на котором он позировал ей у окна, он ставит обратно к обеденному столу, вешает на его спинку вязаную кофточку своей жены именно так, как она висела там вчера. Потом он выходит из комнаты, и до нее доносится его возглас: ты забыла зубную щетку. Из длинного коридора он выходит ей навстречу с полотенцем в руках, которое подстилал вчера ночью, когда они занимались любовью. Забирая у него зубную щетку, она замечает, как он бросает вчерашнее испачканное полотенце в корзину с грязным бельем.
Потом они сидят за столиком высоко над крышами города, смотри, говорит Ханс, косясь на грустного официанта, у бедняги такой вид, будто его завербовала Штази. По крайней мере, здесь хотя бы дождь не моросит, вставляет Катарина. Пожилая пара за соседним столиком требует раздельный счет, и, видя это, она презрительно фыркает. После этого весь внешний мир снова становится неважным. Настоящее блаженство, говорит Ханс, и добавляет, что почти никогда ему не удавалось разделить с другим человеком этот уход из окружающего мира в себя, в свою внутреннюю, сокровенную суть. Так сказать, совершить внутреннюю эмиграцию. И с этими словами осушает стаканчик корна. А теперь еще по кофе, а ей, если она захочет, еще персиковый пломбир «мельба». Она не возражает.
I/8
В понедельник она находит в почтовом ящике разрешение на поездку в Кёльн, отъезд назначен на четверг. Она сразу же звонит бабушке, ой, надо же! Катринхен и вправду будет у меня в Кёльне, говорит она и добавляет: я уже отложила сто двадцать пять марок, тебе на покупки, испеку миндальный медовик, но все, умолкаю, а то я так уже сколько ваших денег-то извела на разговор с заграницей, отбой, отбой!
До сих пор жизнь Катарины проходила с видом на полосу отчуждения у Стены, на птиц, которые свободно пересекают границу между двумя странами в обоих направлениях. Проходя по решетке вентиляционной шахты, она слышала грохот западноберлинского метро, доносившийся у нее из-под ног, а иногда даже ощущала тягу, поднимавшуюся из шахты и растворявшуюся затем в социалистическом воздухе. Сколько продлится перемена на школьном дворе, она первые восемь классов узнавала по часам на здании западноберлинской газеты «Моргенпост», большим и светящимся, хорошо различимым над Cтеной, а когда ей случалось забыть ключ от квартиры, время до возвращения мамы коротала, подсчитывая из окна подъезда на верхней лестничной площадке двухэтажные автобусы, останавливавшиеся за Cтеной у небоскреба медиамагната Акселя Шпрингера, цитадели классового врага. Неужели весь Запад пахнет так же, как посылки, приходившие от бабушки и тети: стиральным порошком, мармеладными мишками, кофе? Совсем недавно она на прогулке слышала, как стучат молотками рабочие на стройке за Стеной, казалось, западный мир рядом, только руку протянуть. А теперь она впервые увидит его собственными глазами.
Когда она звонит Хансу, он говорит, что у него гости и разговаривать он не может.
На следующее утро герр Штерц протягивает ей трубку: Сегодня вечером я зайду за тобой после работы, хорошо? Еще как, ведь у них остается всего два дня. Когда она выходит из издательства, Ханс сидит на ступеньках и курит. Покажешь мне, где ты выросла? И вот они идут по гладкому довоенному асфальту, на котором она в детстве всегда каталась на роликовых коньках, как здесь тихо, в центре Берлина, где заканчиваются все улицы, она показывает ему свою школу, торговый центр и детскую площадку, где она спряталась в деревянном вигваме, после того как отец объявил, что уезжает в Лейпциг, ей тогда было двенадцать.
На канале Купферграбен они перегибаются через перила и заглядывают в бурные воды между Центральным комитетом партии и зданием Государственного Совета, и тут Ханс спрашивает ее: А ты не ищешь отца? Чушь, отвечает она со смехом. А ты, вдруг тебе нужна дочь? Ни в коем случае. Если слишком долго всматриваться в такой водоворот, может закружиться голова, говорит Ханс. В этом-то вся и прелесть. Ну да, откликается Ханс, а я не умею плавать. Почему? Мне в воде всегда было слишком холодно. Катарина качает головой, ей не верится, неужели поэтому? – спрашивает она. Нет, на самом деле нет.
Он никогда никому не рассказывал, что его тело почти полвека спустя все еще помнит, как однажды на Балтийском море мать окунула его в воду, надеясь, что он поплывет, едва перестанет чувствовать дно под ногами.
И сколько тебе тогда было? – спрашивает Катарина.
Лет шесть-семь.
Когда он стал цепляться за мать, а она – отрывать его от себя, на крик внука с пляжа прибежала его спасать бабушка.
Тебе повезло, что она оказалась рядом.
Не будь ее, моя мать наверняка проявила бы настой-
чивость.
Она потом не раскаивалась?
Она сказала, что моя истерика просто смешна, особенно для мальчика. Да так и
