Кайрос - Дженни Эрпенбек
И притом, говорит он, словно она могла подслушать его мысли, притом Бехер специально написал текст так, чтобы метр и ритм подходили и к варианту Гайдна, а Эйслер написал музыку так, чтобы перевести дыхание нужно было в тот же миг, что и людям с западной стороны границы[22]. Чтобы, если угодно, не забыть, что мы дышим в унисон, до той поры, пока не будет преодолен вызванный войной раскол.
И вот они вместе пробуют пропеть:
«Поднимаясь к новой жизни», – на мелодию не Эйслера, а Гайдна.
Это совсем не то, говорит он, что «На земле всего превыше/ Лишь Германия одна», и кивком требует ее согласия.
Но в новом гимне теперь поется «Дружно, немцы, стройте, сейте», поправляет она.
Да, говорит он, только вот желание дружить осталось лишь в тексте гимна. Аденауэр продал Восток за членство в НАТО.
То есть как это «продал»?
Русские, говорит он, даже хотели провести во всей Германии свободные и тайные выборы, только одного они не допускали: вступления объединенной Германии в военный блок, направленный против Советского Союза.
А-а-а, говорит она.
Да это и понятно, говорит он, притом что Советский Союз потерял в этой войне двадцать семь миллионов. Они даже сами пробовали подать заявку на членство в НАТО.
Кто? Советский Союз?
Советский Союз. Но Запад на это, разумеется, не согласился. Антикоммунизм возобладал повсюду, начиная от Гитлера и западных союзников и заканчивая нынешней Федеративной республикой. Но Гайдн, говорит он, в любом случае в этом не виноват. Он-то как раз останется в веках, как и любая хорошая музыка, говорит он и для полноты картины затягивает старинный императорский гимн Австрийской монархии «Императора и землю/ Нашу да хранит Господь».
Тем временем она успела положить голову ему на живот, и он чувствует, как она смеется.
Собственно, странно, говорит он, обращаясь не столько к ней, сколько к самому себе, что гимн социалистической страны начинается со слов вроде бы христианских: «Поднимаясь к новой жизни,/ Побеждая зло и тьму».
А по-моему, ничего странного, на самом деле так и бывает, подняться к новой жизни можно, только борясь со злом и тьмой, воскреснуть можно только после полного разрушения.
Возможно, отвечает он.
Она хорошо помнит, какие горы мусора громоздились на крупной стройке, когда они с мамой въехали в первую многоэтажку на Лейпцигерштрассе. Бомбардировки мало что оставили от местности, которая прежде была частью симпатичного городского пейзажа. Все свое детство она перебиралась через эти мусорные кучи. А когда наконец был возведен новый квартал с четырьмя совершенно одинаковыми высотками, двумя школами и тремя торговыми центрами, а еще с широкой торговой улицей с жилыми домами и магазинами, они переехали: в дом старой постройки.
Она задумчиво обвивает прядь волос вокруг пальца. Он смотрит на нее сверху вниз и думает, что она не только хороша собой, но еще и умница. Что же получится, если все так пойдет и дальше?
Я сейчас поставлю тебе песню, которая, по-моему, лучше всего подошла бы для гимна, говорит он и порывается встать. Он хочет найти для нее пластинку, на которой Эйслер сам поет сочиненный Брехтом и положенный им на музыку «Детский гимн». Она поднимает голову, отодвигаясь в сторону, и отпускает его. Кстати, говорит Ханс, их текст тоже ложится на музыку Гайдна. Чтобы лучше вслушаться, она невольно опирается на локти, она ловит каждое слово, не отрывая при этом взгляд от ковра.
Силы юности прекрасной
Без остатка все отдай,
Чтобы край расцвел германский,
Как любой счастливый край.
Чтоб соседи не боялись,
Что войной на них пойдет,
Чтоб охотно с ним братались,
Уважали наш народ.
Чтобы жил народ свободно, —
Не захватчик, но не раб! —
Между Одером и Рейном
И от Балтики до Альп!
Все отдать стране готовы,
Чтобы нам земля своя
Всех прекраснее казалась,
Как другим – свои края[23].
Он прямо отсылает к нацистскому тексту, говорит Ханс, с его идиотским национализмом. Помнишь, «Вся от Мемеля к Маасу/ С Бельта к Эчу сплочена»[24]. Нет, она не помнит. Правильно, тебя же тогда еще на свете не было, радуйся. Спустя десять дней после того, как я пошел в школу, немцы вторглись в Польшу. Недаром «Бельт» в старом гимне рифмовался с «Вельт», «миром», «Вселенной».
Эйслер хрипит, но это намного интереснее, чем исполнение профессионального певца. Заметно, что в свое пение он вкладывает особый смысл.
Да, потому что важно ему не «благозвучие», не просто наслаждение, а мысли, которые вдохновили его на создание этой музыки. Радоваться надо, когда думаешь, а не когда отключаешься и забываешь обо всем на свете.
Но иногда, возражает она и, поднимаясь с пола, меняет тему, отключиться тоже приятно. Снимая наконец свою серебристую курточку, она поворачивается к нему спиной, и теперь он видит, что спина ее обнажена почти до самых ягодиц в этом платье, которое она в Будапеште купила специально для него.
Специально для меня?
Да, говорит она.
Я хочу тебе верить, произносит он. Целует ее и добавляет: Я хочу верить тебе во всем.
Она еще размышляет об этом странном словечке «хочу», но он уже, едва касаясь, спустил бретельки ее платья и развернул ее к себе, платье соскальзывает по ее узеньким бедрам на пол, и она оказывается перед ним в одних только маленьких беленьких трусиках. На широкую кушетку они отправляются, держась за руки, по темному коридору, и на мгновение замирают перед большим зеркалом.
А что, если такое зеркало запоминает всех, чей облик в нем когда-либо отражался?
Может быть, отвечает он, но я – я в любом случае навеки сохраню в памяти то, какой ты предстала в этом зеркале.
Я тоже, отвечает она.
А потом они идут дальше.
I/6
Прощаясь с ним ранним утром, она поручает ему купить перца и панировочных сухарей. «Padlizsánok», говорит она, не переводя это слово, пусть то, что она принесет, станет для него
