Ж–2–20–32 - Александр Павлович Яблонский
###
Мокшанский полк на сопках Манчжурии полег весь. Целиком. Уцелело несколько человек, в том числе Илья Шатров, автор Вальса. Кто об этом помнит, кого это волнует? Что для России какой-то загубленный полк! Армия? Фронт? Сотни детей, запертых в школе? Подводники? – Детали! Главное – свой неповторимый суверенный путь. И царственная непоколебимая стать. Русские (нерусские) бабы ещё нарожают.
###
Моя двоюродная сестра Тамара рассказала на днях. Она исповедовалась у отца Виктора в Богоявленском соборе (Рослиндейл).
Я тоже ранее, до объединения церквей, окормлялся в этом храме. Исповедовал меня один из старейших клириков РПЦЗ протоиерей отец Роман (Лукьянов). Мир праху его. Я тогда не знал, что он был одним из инициаторов объединения церквей. После же этих горестных событий – ухода в мир иной отца Романа и попадания Русской Православной Церкви Зарубежья в зависимость от церковного департамента нынешнего российского режима – я, как и многие прихожане из русской эмиграции, покинули сей гостеприимный храм. Посему отца Виктора (в миру Виктор Болдевскуль) знаю плохо. Но он все же американец, да и РПЦЗ является самоуправляемой церковью и, надеюсь, частично сохранила независимость и, стало быть, верность Учению. Так что к его ответу следует прислушаться.
Тамара, исповедуясь, сказала, что, будучи в гостях у детей в Дании, вынуждена была нарушить пост. (Речь шла о Великом Посте.) Ее сын и жена сына люди достойнейшие, но не религиозные и к тому же очень занятые. Поэтому диктовать меню она не осмелилась. Пришлось есть скоромное. На это признание о. Виктор ответил: «Это грех простительный. Вы поступили правильно, что не принуждали Ваших детей подчиняться Вашим установлениям. Главное – не пробуждать неприязнь к Православию’.» Мудрые слова.
Если бы донести их до ушей и сознания высших иерархов Московского Патриархата.
###
Был у Коржавина. Люба ещё в госпитале. Читал ему главку из «Самоубийц» Ст. Рассадина. Книга вся исчерчена заметками, вопросительными знаками, NB. Сегодня читал в связи с давешним разговором о «поэтах-шестидесятниках». Сошлись, что это не поэзия, не столько поэзия, – эстрада. О Евтушенко говорил, скорее, с приязнью. «Он добр и отзывчив». Читал отрывок об Андрее Вознесенском:«…тип ледяного, расчетливого, удачливого циника» (Ст. Рассадин). «Мы со Стасиком – друзья. Думаем одинаково» – это он повторил не раз. Когда я читал главу про Вознесенского, Коржавин морщился, но не возражал. Не возражал, но морщился.
###
Пятнадцать лет – конец детства. У кого как: у кого детство закончилось в шестнадцать, у кого – в десять, у кого до сих пор играет. У меня – в пятнадцать. И в пятнадцать все началось. Все – впервые. Впервые в пятнадцать познал Галю. Потом Галь было много, но впервые – в пятнадцать. В пятнадцать впервые на троих – с Гариком и Гулькой – выпили бутыль «777» или вермута за 1 руб. 97 коп. Оказалось эффективней, чем сливать из рюмок у дяди Шуры. В пятнадцать впервые обозначил свое профессиональное будущее – после прогулки по ночному Ленинграду с Микой Сулханянцем, земля ему пухом. Родители посмеялись: «Ложись спать, музыкант». Но получилось по-моему, как ни прессовала меня моя большая и любимая семья. В пятнадцать впервые…
###
В пятнадцать – в марте 1958 – года впервые поехали на «Комсомолку». Впервые я в Москве, впервые ленинградский «Спартак» попал в финал неофициального первенства СССР по плаванию среди юношей. Впервые плывем в пятидесятиметровом бассейне. В Ленинграде тогда работал только один 25-метровый бассейн на Разночинной.
Москву запомнил плохо, хотя два раза нас возили на автобусные экскурсии. Красная площадь показалась кривой и горбатой. Конечно, после Дворцовой! Запомнился и примагнитил лишь Арбат. Тогда он не был испоганен. Ю. Лужков в 58-м году начинал служить в Московском НИИ пластмасс, будущий «несменяемый» не пошел в первый класс, так что они ещё не планировали приступить к уничтожению Москвы. Слава Богу, удалось увидеть и почувствовать аромат и Арбата, и русской Москвы (в 60-х неоднократно приезжал в столицу, уже появился Калининский проспект, но московский дух ещё витал над многими уголками чудного города). Та Москва тоже была Родиной. И её уже нет. Ни Москвы, ни Родины.
Поселили нас в какой-то гостинице на ВДНХ. Все мальчики – в одной комнате. Было весело, солнечно.
Как-то стоим в вестибюле, ждем автобус. Конец марта, снег чернеет, солнце начинает согревать лицо. Хочется на улицу, но выходить из гостиницы не велено. Стоим. И вдруг появился… Не передать словами! Высокий, в длинном двубортном расстегнутом иностранном пальто песочного цвета. Бесконечный вишневый шарф небрежно обмотан вокруг шеи, концы его спускаются чуть ли не до пола. Густые волосы зачесаны назад, как у Тарзана. В руках у него огромная толстая открытая коробка шоколадных конфет. Какой-то известный пловец. Чемпион! Не из юношеской команды, а настоящий – взрослый. Он подошел к тренерам. Они подобострастно засуетились. Инопланетянин широко улыбался и что-то снисходительно говорил. Потом подошел ближе к нам и, также покровительственно и добродушно улыбаясь, протянул в нашу сторону открытую коробку конфет. Никто не шевельнулся. Мы – мальчишки, в своих шарфиках типа половичков, еле сходившихся на груди, отечественных клеенчатых курточках с вечно ломающимися молниями, с авоськами, скупо заполненными резиновыми тапочками, плавками, матерчатыми шапочками и вафельными полотенчиками – стояли и восторженно, зачарованно смотрели. Двинуться к коробке не было ни сил, ни желания, хотя таких конфет мы тогда живьем не видели. Нас насыщало само зрелище. Наконец, из нашей команды вышла Юдина – из самой старшей группы. Тренеры говорили, что Юдина себя вызывающе ведет. Не знаю. Но здесь она одна решилась. Натянуто улыбаясь и показывая всем своим видом, что ей не привыкать к подобному общению с чемпионами, она подошла к песочному пальто и небрежно взяла конфету. Он что-то говорил, она громко смеялась, так, чтобы все слышали и видели, что она запросто смеется с чемпионом. А мы стояли и смотрели. Он опять протянул коробку в нашу сторону. Потом он махнул нам рукой, пожал руки тренерам и ушел. Юдина стояла с неразвернутой конфетой и смотрела ему вслед. Мы тоже. Пальто песочного цвета, нескончаемый вишневый шарф, улыбка, коробка… «Стиляга», – сказал кто-то сзади. Я
