Ж–2–20–32 - Александр Павлович Яблонский
###
Если бы даже двадцать лет назад сказал вслух: «Я забыл дома свой телефон», – меня сочли бы сумасшедшим. А лет пятьдесят назад? Пятьдесят лет, что это? Ничего, миг. Между катанием на санках с горки в Царском Селе дяди Шуры вместе с царевичем Алексеем и моим совершеннолетием с чудными подарками от того же моего дядюшки одного поколения не прошло.
###
Разве мыслимо в нормальной стране, чтобы «некий Президент» этой страны сказал вслух: «Мы все ему завидуем… Мощный мужик. 10 женщин изнасиловал!». Сказать, наверное, и может, но вот усидит ли в своем кресле?! – В нормальной – никогда! Мощный мужик – Моше Кацав, бывший президент Израиля, отбывает срок в тюрьме. Интересно, этот «некий Президент» до сих пор завидует насильнику?
Нечто подобное можно было представить во времена детства моего папы? Да что папы – во времена моего детства?!..
Поколения не прошло…
###
Родина – это ещё и запахи. Вернее, ароматы. Нигде нет такого пленительного сырого и свежего аромата, как в лесах на Карельском перешейке в конце мая – начале июня. Чуть зацветает черника, влажные листики брусничных кустиков росой поблескивают под ногами, молоденькая поросль берез, лип, осин переливается фисташкой и бирюзой, юные ели наряжаются в шартрез новых побегов, и все это благоухает, ликует, пьянит.
Я в армии. Ночь. Конец июня. Уснуть не получается. В спальном помещении казармы навис смог испарений и запахов натруженных пропотевших юных тел, промокших портянок, изношенной кирзы, естественных отходов жизнедеятельности огрубевших на «шрапнели» желудков. Шинелку на плечи и шмыг на улицу. Там, как удар по носу – незабываемый ошеломляющий букет ароматов свежескошенной травы, отцветающей сирени, мяты, доносящихся из-за забора запахов просмоленных трамвайных шпал, остывающего асфальта, теплого хлеба, развозимого в хлебных фургонах… (Тогда – в середине 60-х в хлебных фургонах уже развозили под утро не столько заключенных, сколько хлеб.) Малиновка заливается, бесперебойно стрекочут кузнечики, чуть встревоженно шуршит листа кленов, вдалеке – Робертино Лоретти: «Jamaica, Jamaica…»
Середина июля. Крутой отвес песчаного развала. Густой настой аромата распаренного вереска, густого серовато-фиолетового мха, стекающей по взметнувшимся сосновым стволам прозрачной смолы, прокаленного солнцем белесого песка. Небо синее. Тяжелые добродушные шмели степенно, не торопясь, обрабатывают настежь распахнутые цветы дикого шиповника.
Осень. Прелый лист пахнет грустно и сладостно. Кучки уже собранных собратьев робко дымятся. Из труб устремляются ввысь первые редкие прозрачно-сероватые струйки. Соседи раскидывают на зиму по грядкам конский навоз. Чуть дохнуло сладковатым запахом перегоняемого самогона. – Чудо!
Где и когда повстречается оно ещё? – Нигде и никогда.
###
Один раз в Провансе я почувствовал себя «дома». Когда вошел в конюшню. Запахи конских яблок, конского пота, влажной соломы, старого провяленного дерева, теплые мягкие губы серого коня, бережно снимающие с моей ладони куски сахара, довольное фырчание… Даже голова от счастья закружилась. Все те дни только и ждал момента, когда смогу пойти к моим друзьям, в мой мир.
###
Почему меня не замели, не понимаю. Как уже понятно, алкоголь прижился в моем организме где-то с 1959 года. А когда стал студентом Консерватории в 1961-м, – полилось рекой. Приняв дозу, первым делом начинал ощупывать коленки и прочие достопримечательности особей противоположного пола. Но через несколько лет понял, что все в жизни повторяется: и коленки, и до стопримечательности, и все детали неизбежного действа, и утро последующего дня, когда надо было на больную голову решать, идти ли на назначенное накануне свидание или не идти. Не идти неудобно: дама будет ждать, мерзнуть. Идти… Зачем, что мне с ней делать… Что делать, тогда было понятно, но где?! Правда, один раз шел с удовольствием, но девушка не пришла. Проехала на автобусе, убедилась, что я на месте, коченею у «Титана» и… поехала дальше.
Поэтому со временем, принимая все возрастающую порцию, начинал вести политические беседы. Язык плохо слушался, поэтому краткое содержание мучительных размышлений сводилось к следующей репризе: если убить одного коммуниста или, лучше, чекиста, то, значит, жизнь прожита не зря. Молол это в любой компании, а компаний тогда было много.
Почему не замели? Может, потому, что никто не настучал. Но это маловероятно, у нас в России настучать, что пописать. Скорее всего, ТАМ были умнее нынешних: чего с идиотом связываться…
###
Патриарху Всея Руси дали «Серебряную галошу». Напрасно. Не надо было этого делать. Патриарх – это не только предстоятель Русской Православной церкви. Это мечта об истинном наместнике Господа на земле, об идеале, к которому стремится православный человек. Патриархом был святитель Иов. Патриархом был святой Тихон. Негоже унижать Патриарха. Даже если это и г-н Гундяев.
###
«Сашенька, не тыкай все время в одну клавишу. Слушать невозможно!» – Мама не понимала, что я не тыкаю, и клавиша, хоть и одна и та же, издает разные звуки. И дело не в том, что громче или тише, короче или длиннее, а в том, что каждый раз – новый характер: то печальный, то радостный, то удивленный… И зависит это и от погоды, и от времени суток, и от моего настроения (если я наказан, то радостного звука быть не может).
Далее я стал соединять два, три разных звука. Получилось ещё интереснее. Можно было даже разговаривать без слов. Три звука – вопрос, два звука – ответ. Один голос ворчит, другой извиняется. А потом кулаком по басам – чтобы знали, как спорить! «Сыночек, не балуй!». Я не балую, я сочиняю.
Затем в декабре 1949 года перед самым Новым Годом мы пошли в овощной магазин. По пути, прочитав объявление, зашли в музыкальную школу прослушаться. На всякий случай. Прослушались. На свою голову мама прочитала это объявление.
И началось: «Солнышко, солнышко», «Василек, василек», «Елочка». Песни скучные и однообразные, четыре такта, восемь нот, но у каждой стояло имя композитора. Значит, настоящая музыка. Хотя в «Золотой лире» лучше.
Необходимая нудиловка первых шагов скрашивалась улыбкой Анны Александровны. Чаще она хвалила, хотя, как сейчас понимаю, хвалить особенно было не за что. Иногда ругала, но голос был добрый, а дети, как и собаки, ориентируются не на смысл слов, а на интонацию.
Потом запахло настоящей музыкой. Контрдансы, ригодоны, менуэты, сонатины и прелюды. Бетховен, Моцарт, Бах – эти имена знакомы и уже любимы. Не зря с мамой ходим два раза в месяц в Малый зал Филармонии. Очень хочется Шопена, но, говорят, ещё рано. Клементи, Кулау, Чимароза – можно играть. И,
