Ж–2–20–32 - Александр Павлович Яблонский

шел. Просто шел своей дорогой. Как мне казалось. Хотя и это был самообман. «Я так не смогла. Сначала из-за родителей, потом из-за… Не важно. Не смогла. Но, знаешь, я тоже живу так, как будто их нет. Их телевизор я не смотрю. Покупаю программку и подчеркиваю интересующий фильм или концерт. Не знаю их и знать не хочу. Унизительно обращать на них внимание. Пусть копошатся в своем Кремле».

Я понял, почему она так мне нравилась. И возможно, впервые в жизни пожалел, что не подошел тогда на Лаврушке ещё раз. И ещё я понял, что эмигрировать – это отнюдь не обязательно съезжать с территории. Можно оставаться среди тех, кого мысленно покинул. И это значительно тяжелее, нежели на чужбине складывать дрова для печи в «Бертуччи» или мыть столы при галстуке и в кожаной куртке.

Она ушла, взгромоздив на себя неподъемную сумку. Я сел за столик около «Авроры», кинотеатра, когда-то принадлежавшего дяде моего папы – Юрию Петровичу Яблонскому, и заказал бокал странного пива. Мимо оживленно шли люди разного вида, были симпатичные и интеллигентные. Но все – чужие. Лиц, к которым я привык, людей, которые некогда, не торопясь, прогуливались по Невскому или поспешали по своим делам, не было и в помине. Вдруг, вспомнив Бунина, осознал и почувствовал: «Очень хочу домой!». В Америку.

###

Тогда же, сидя в уличном кафе на Невском и прихлебывая теплое пиво, я понял, что при нынешнем уровне глобальной телефонизации все одно, откуда набирать номер Ж-2-20-32. Хоть из Петербурга, хоть из Бостона, хоть из Пномпеня. Никто и уже никогда не подойдет, не снимет трубку и не скажет: «Сыночек, это ты?».

###

Маша кормила Аарона довольно долго. Но всему приходит конец. Он уже питается, как взрослый, но спать – только с «сисей». «Аарон, пошли спать!» – «С сисей?» – «Так у меня нет сиси!» – «Тогда будем играть». И всё. Хоть кол на голове теши. Вот она и стала ему внушать: «Без сиси хорошо, без сиси можно!». Он ходит по комнате, переваривает информацию, бубнит: «Без сиси хорошо, без сиси можно…» Потом топает ножкой и громко: «Без сиси нельзя, нельзя, нельзя!»

###

Ночью, где-то около 4-х утра просыпаюсь и вспоминаю самые постыдные, печальные моменты жизни. Моих стариков, стоящих у рва. И жду со страхом следующего дня. Утром, около семи, стыд, раскаяние и ужас рассасываются. Начинается трудовой день с девяти утра до позднего вечера. Так семь дней в неделю.

###

У каждого своя норма. Раньше было 250 с «прицепом». Потом и 150 хватало. Ныне и 100 еле вдавливаю. Примешь 100, и хорошо пишется. Вспоминается. Видится.

Вот: «Мама, дай ручку!» Идем за ручку по Пестеля, ныне и ранее – Пантелеймоновской. Угол Литейного – кондитерская. Хорошо бы выпить стакан газировки. Всего 4 копейки. Но мама не разрешает. Сырую воду пить опасно. Выпей сока. Сок тоже хорошо. Но хуже и дороже. Я уже знаю: папа один работает и денег всегда не хватает. Мой ответ – «а у нас деньги есть?» – вошел в семейную летопись и неоднократно цитировался. (Скажу честно, положительный ответ на этот вопрос я предвидел, маленький был, но сметливый). «Есть», – отвечала мама. Раз предлагают, почему и не выпить на дорожку. Лучше всего клюквенный, но он не всегда бывает. Можно яблочный. Но томатный интересней: надо посолить крупной, всегда влажной серой солью. Размешать. Сок холодный, освежает живот. Хорошо. Пошли. Впереди Моховая, потом Гангутская церковь – церковь святого Пантелеймона. Тогда это был текстильный цех, а ранее – склад под зерно. Там постоим, почитаем вслух список воинских частей, участвовавших в Гангутском сражении, а также при обороне острова Ханко. Напротив дом, в котором жил папа в детстве. С крыши этого дома в 18-м скинули полицмейстера С.-Петербурга и его жену, квартировавших этажом выше. Папу и дедушку с семьей не тронули, так как мой прадед – Павел Осипович был популярным генералом, героем кампании 1877-78 годов, кавалером множества орденов с бантами, мечами и без оных, в том числе и ордена Почетного Легиона. Солдаты, говорили, его любили, посему матросики пощадили семью. А может, слишком перепились…

Затем – Летний сад. Малолюдный, всегда заманчивый и грустный Летний сад, с легкими запахами дымка и прелых листьев, неторопливыми служащими, эти листья сгребающими в кучи, белыми лебедями в Карпиевом пруду, где разводили для царя некогда любимую мною рыбу, чудными статуями, хранимыми и лелеянными даже в блокаду, у которых мы останавливались, и мама читала их названия и аннотации.

И пойдем мы с мамой долго, длинно, и никогда этот солнечный путь не закончится.

А дома нас будет ждать папа.

###

Это не я покинул Родину. Это Родина покинула меня. Тихотихо удалилась, даже не попрощавшись.

###

В середине 60-х часть дома Мурузи ушла на капитальный ремонт. Нам дали маневренную площадь. Когда переезжали, сняли с буфета мандолину, на которой когда-то играла мама. Оказалось, что на ней нет струн.

2011–2012 гг. Бостон