Ж–2–20–32 - Александр Павлович Яблонский
###
Более всего мне нравится то, что и прачка в России имела свою небольшую 2–3 комнатную квартиру. Привет из СССР от доцента Технологического института Павла Александровича Яблонского.
###
Наум Коржавин говорил о своем сотрудничестве с радио «Свобода». Сожалел, что многие его статьи, выступления, интервью и другие материалы второй половины 70-х – начала 80-х, видимо, пропали. «Жаль, там были интересные, оригинальные вещи». Потом вспомнил о сотрудничестве с НТС, где был напечатан его сборник «Сплетение» (в «Посеве»). Оживился: «Ну, в НТСе были порядочные люди! Порядочная организация!»
###
Я никогда не признавался в любви. Даже когда было, в чем признаться. Ира около Дворца пионеров, не доходя до Аничкова моста, сказала: «Александр Павлович (до этого мы почти не были знакомы, так – коллеги, не более того, здоровались), Александр Павлович, я вас люблю и жить без вас не могу». Я открыл было рот, чтобы сказать нечто похожее. Не смог выдавить. Сейчас об этом жалею. Ведь я люблю тебя, Ира.
Папе не успел сказать. Он умер на моих руках в больнице на Костюшко. Пил кофе, вдруг захрипел, забился, прижался ко мне… Так и ушел. Я онемел. Заплакал только тогда, когда привез маму домой и поставил машину у Итальянского консульства на Театральной…
Ни разу не сказал таких простых слов маме. Даже тогда, когда она умирала в госпитале в Норвуде. Я сидел около нее все время. Она приходила в сознание, но даже без сознания все слышала. Я это чувствовал. 7 января – в ночь на Рождество – отлучился ненадолго перекусить, когда вернулся, ее уже не было. Неужели не мог шепнуть: «Мама, я тебя очень люблю»? Она, услышав это, не поверила бы. Хотя знала об этом.
Я очень любил и люблю моих родителей, хотя они меня и не воспитывали. Эта любовь умрет со мной.
Не умел я признаваться в любви. И не успевал.
###
Однако один раз я, кажется, намекнул. Хотя не помню, было это во сне или наяву. Это случается часто. Идешь где-то или встречаешь кого-то и кажется, что это уже когда-то было. Роешься в завалах памяти и убеждаешься: не было, не могло быть. Однако ощущение déjà vu не оставляет. Вот и здесь: не мог я этого сказать. Но отчетливо слышу свой голос и вижу ее лицо, ее глаза. А глаза у нее были удивительные. Ярко-карие. Радужная оболочка была не размыта, как это часто бывает у кареглазых девушек, а четко очерчена на фоне голубоватых белков. Она редко смотрела в глаза. Но как изредка глянет, сердце у меня сжималось…. Была очень стройна. Чуть горбилась и всегда смотрела в пол. Я был в нее влюблен, все собирался об этом сказать. Сказал ли наяву?.. Судя по реплике при нашей последней встрече, все же сказал…
Встречались, вернее, говорили мы реально дважды. Первый раз, опять-таки, на Лаврушке. Кажется, у дома № 18. Она была невыносимо хороша. И я с отчаяния подошел к ней. Дословно не помню: возможно, это был сон или мечты о такой встрече. «Прости, ты торопишься?» – «Нет, а что?» – Она испуганно уставилась. – «Я давно хотел сказать, что ты мне очень нравишься… Извини, не хотел тебе этого говорить, но так получилось…» Что-то в этом духе. И ушел. Не знаю, то ли от испуга, то ли от гордости, то ли случайно. Больше не подходил. И она, изредка встречая меня, пристальнее впивалась глазами в пол и не замечала.
Этот был конец пятидесятых. Лет через пятьдесят, в 2005 году я приехал в Петербург – второй раз после эмиграции. Иду по Невскому – родному, чужому и неузнаваемому. Толчея, жарко, душно, пыльно. Вдруг кто-то окликает: «Саня, Саня… Это ты!» Она почти не изменилась. Такая же стройная – лань, ясные глаза, чуть горбится, такие же густые волосы, гладко зачесанные назад, возможно, с сединой – не разглядел, как и не увидел морщин. Не изменилась. В руках две сумки. Одна явно неподъемная, видимо, с провизией. Вторая – маленькая, изящная, импортная. Смотрит не в пол, как раньше, а прямо в глаза и улыбается радостно, как никогда – в пятидесятых – не улыбалась. Во всяком случае, я ее такой открытой не видел. «Ты изменился, но я тебя сразу узнала». Ещё бы: был с густой шевелюрой, талией мерился с прославленной балериной Нинель Кургапкиной и, кажется, уступил ей лишь пару сантиметров (или она мне уступала, не помню, Петя Шапорин помнит: его мама нас обмеряла). Это при широких плечах, чем покорял женщин на пляже в Гаграх. А ныне: плечи опустились в талию, талия приказала долго жить, волосы исчезли не только на голове, но даже… Впрочем, не это важно. А важно: «Я так рада тебя видеть. Как ты, что ты?» И сразу, почти без паузы: «Если бы ты знал, как я была в тебя влюблена! Особенно, когда ты играл на рояле». Я, действительно, на каждом школьном вечере после торжественной части перед танцами играл на рояле. То была моя «общественная нагрузка». Мои дружки с этим смирились «А теперь Саша Яблонский сыграет сонату Бетховена номер…». Моя игра была неизбежна, как победа коммунизма. Я старался играть громко, но коротко (бедный «обрезанный» Бетховен!). За это мне многое прощалось: учителя прощали за Бетховена, товарищи – за обрезанного. Качество никого не интересовало. Она же, оказывается, слушала. «Я все ждала, что ты опять подойдешь ко мне. Но ты больше не подошел».
Я стоял и только боялся, что предательски задрожит подбородок.
Потом опять свернули на рельсы: «Как ты?» – «А ты?…» Оказалось, что она уже бабушка, а я – дедушка (тогда у меня была только одна внучка, но уже взрослая). Спросила: «Ты, говорят, уехал. Почему? Ты же был в порядке. Я часто видела твою фамилию на афишах и радовалась». Полагалось на всех афишах вверенного мне «Петербург-концерта» печатать фамилию руководителя, чтобы было кому и на кого жаловаться. «О тебе хорошо отзывались. Все, кто тебя знал. Почему ты уехал?» – Я объяснил. Она поставила на тротуар неподъемную сумку, а маленькую прижала к груди. – «Ты молодец. Это очень трудно все бросить. Подняться с насиженного места. Особенно в наши годы. Ты молодец, – опять повторила. – Мне говорили, что ты умеешь идти против течения». – Это ерунда. Против течения я не
