Ж–2–20–32 - Александр Павлович Яблонский

Короче, – глыба. Представить себе ночью на скамейке у «Стерегущего» Мравинского, это все равно, что представить на ней Льва Толстого или Микеланджело.

Но… У людей под градусом – свой бог, который диктует непредсказуемые правила общения.

Короче, Юрий Иванович подошел. Сел. Заговорил. Стенограмма их беседы не сохранилась. Понятное дело, в конце концов диалог свелся к тому, что надо бы добавить. (Е.А. Мравинский, как человек незауряднейший, был в близких отношениях с Бахусом, и в данный момент, естественно, находился в подпитии; иначе какого хрена в 4 утра он сидел бы у «Стерегущего»). Ю.И. сказал: «Пошли ко мне. У меня дома есть». Раз есть, значит, пошли. Пришли. Тихохонько. Был пятый час утра. Сели на кухне. Налили, чокнулись. Сразу, чтобы не загубить первую, опрокинули по второй. А Татьяна Александровна (назовем жену Ю.И. этим именем, тем более, что так ее и звали) своего мужа знала. Поэтому после второй рюмки из спальни послышалось что-то типа: «Опять нажрался! (за точность выражений не ручаюсь, сужу по возгласам моих жен в аналогичных ситуациях, хотя с Мравинским или Гилельсом ночью никогда не приходил)». – «Тише, Танюша. Не волнуйся». – «Да ты опять не один?! Собутыльника привел?! Опять с этим Володькой… (далее следовали имена уважаемых педагогов училища). Ну, я сейчас встану! Ты меня знаешь!». – Надо сказать, что Т.А. была женщиной решительной и с лихвой компенсировала душевные качества деликатнейшего Ю.И. Юрий Иванович это знал. – «Танюша, спи. Ничего страшного. Я с Мравинским!». – «ЧТО!!!» Как развивался ответ на эту наглость мужа, не ясно. Имеются разночтения. Однако доподлинно известно, что послышались звуки шлепающих по паркету босых ног и угрожающее: «Ну, ты меня достал. Сейчас я тебя с твоим Мравинским с лестницы! Алкоголики! Мравинского он привел! Опять какой-нибудь голодране… Ой, ай, мамочки, Евгений Александрович, добрый день. Не прибрано! Ой, Господи…» И так далее. Слава Всевышнему, супруга Ю.И., кажется, была в ночной рубашке. Отчетливо вижу Т.А., заспанную, растрепанную, с обескураженным от отсутствия косметики лицом, испуганно приседающую и прикрывающую одной рукой то место на рубашке, под которым должна быть женская грудь, а другой – низ живота.

…Чем закончилось это июньское утро, не помню. Закончилось. Как закончилась та жизнь, в которой можно было, не торопясь, идти по пустынному ночному городу и встретить Евгения Александровича на скамейке у памятника «Стерегущему».

Закончился тот Ленинград, чистый и прозрачный, с неторопливыми поливальными машинами, скучающими дремотными милиционерами в белых кителях, с квасными бочками и эскимо на палочках, рвущимися из открытых окон звуками «Раз пчела в теплый день весной…» или «Я так люблю в вечерний час/ Кольцо Больших бульваров обойти хотя бы раз…». Закончилось то время, в которое писал свои пьесы Александр Володин, а на сцене БДТ шли его «Пять вечеров», гениально сыгранные Е. Копеляном и 3. Шарко; Н. Дудинская ещё танцевала с К. Сергеевым, но в «Дон-Кихоте» у нее появился новый партнер – Рудольф Нуриев. За «Зенит» играли ленинградцы (играли не всегда удачно, но это были наши, питерские – Востроилов, Завидонов, Бурчалкин…). Царственная стать Стрелки Васильевского острова не была опошлена бижутерией неуместных здесь фонтанчиков. Коньяк стоил 4 рубля 12 копеек, его было не достать, но у Роминого папы – Михал Николаевича – всегда было. Где он припрятывал, так никогда не узнали.

ТЮЗ размещался в уютном здании на Моховой. В кино шли трогательные «Полицейские и воры» с Тото и Альдо Фабрици и безнадежно грустный «Под небом Сицилии» Пьетро Джерми, с музыкой Рустичелли. «Весна на Заречной улице» поразила обаянием ошеломляющей искренности и свежести. Трамваи ходили по Кирочной, на углу Литейного и Артиллерийской располагалось и никому не мешало кафе «Уют». На филармонических афишах привычно встречались имена Гилельса и Ойстраха, Оборина и Когана. Как подснежники после долгой зимы, расцвели имена великих гастролеров, о которых ранее и мечтать не приходилось: Артур Рубинштейн, Исаак Стерн, Артуро Бенедетти Микеланджело, Лорин Маазель, Гленн Гульд… (ненадолго: до оккупации Чехословакии, потом как обрезало). Летний сад был ещё не изгажен. В «Мраморном» зале и в «Промкооперации» играл оркестр Вайнштейна. Общество воодушевленно боролось с поджигателями, злопыхателями, узкими брючками, «Не хлебом единым», тунеядцами, медицинскими последствиями Московского Всемирного Фестиваля молодежи и студентов, опиумом для народа, неурожаем, Чомбе и Мобуту, растратчиками, сионистами, саранчой, Пастернаком, пьянством, длинными волосами, короткими юбками, ранними заморозками, рок-н-роллом, опять с пьянством. Громили абстракционистов, но массово выпускали политзэков (чтобы набрать потом избранных).

В ресторане вчетвером вполне можно было хорошо посидеть на 25 рублей, у меня на голове размещалась буйная ватага густых и непокорных волос, и я представить себе не мог, что когда-нибудь по собственной воле покину мой город.

###

Рылеева, 8. Через несколько домов от дома Мурузи, где красавица итальянка поразила воображение моих соседок: год вспоминали и дивились, как же такие юбки выпускают и допускают.

Рылеева, 8. Оказалось, «родовое гнездо». «Кабы знала я, кабы ведала»….

Читаю в справочнике «История, недвижимость Санкт-Петербурга»: «В 1840-х годах обширный участок между 2-м и 1-м Спасскими переулками принадлежал каретному мастеру Иосифу Франциевичу Яблонскому… Длина участка по 2-му

Спасскому (ныне ул. Рылеева) составляла 39,5 сажен (84,3 метра). <…> Владелец, австрийский подданный И.Ф. Яблонский, проживал в собственном доме (квартира № 3, 4 комнаты). В небольших квартирах (по 2–3 комнаты) проживали портной, мастер обойного цеха, прачка. Общий доход домовладельца Яблонского составлял в 1863 году 7482 рубля в год.

<…>В 1874 году в трех домах размещалось 34 квартиры, годовой доход составлял 22022 руб. В 1874 году И.Ф. Яблонский подарил весь свой двор со всеми постройками сыну – коллежскому секретарю И.О. Яблонскому. (От себя добавлю: такой же чин имел Илья Ильич Обломов. – А.Я.) Петр Иосифович (Осипович) Яблонский (дядя моего деда – Александра Павловича. – АЯ.) (умер в сентябре 1912) служил с 1872 по 1876 года мировым судьей. Служебное помещение (камера) мирового судьи находилось здесь же, в собственном доме Яблонского, в его квартире. В 1877–1893 годах он активно участвовал в деятельности органов городского самоуправления, избирался гласным городской Думы. П.О. Яблонский известен как создатель и владелец Лештуковской паровой скоропечатни и как издатель «Адресной книги С.-Петербурга». В 1892–1901 годах она издавалась ежегодно».

Эта Адресная книга и другие издания Петра Яблонского находились в библиотеке любого грамотного петербуржца, вплоть до личной библиотеки Императрицы. Петр и Павел Яблонские – родные братья. Павел, прославленный генерал, герой Плевны и Горнего Дубняка – мой прадедушка.

…………………………………………………………………………………….

Это тоже моя Родина.

А я стоял рядом, играл в песочек или лазил по цепям, соединявшим трофейные пушки Спасо-Преображенского собора, и не подозревал, что рядом