Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф
— А мы не очень рано пришли? — спросил Пьер.
— Рано?
— Да. Джимми ведь говорил, что вашей маме нужно переодеться.
— О, она уже давно переоделась, — со смехом ответила Сандра. — Никто не может состязаться с ней в скорости переодевания. Да посмотрите, вон и она! Стоит вместе с папой. Боже мой! Она надела черное платье с кружевами! Его она надевает только для архиепископа.
Сандра быстро наклонилась к Пьеру и шепотом попросила:
— Похвалите ее наряд. Хотя бы чуть-чуть. В таких случаях она бывает счастлива, как девочка.
— Непременно, — ответил Пьер.
В открытых воротах стояла мама в черном платье, украшенном кистями и пышным кружевным воротником. А рядом с ней — папа, стройный, такой же светлокожий, как Сандра.
— Мама сгорает от желания приветствовать гостя первой, — тихо сказала мне Сандра. — Ей нелегко будет удержаться.
— А почему ей нельзя поздороваться с гостем первой? — спросил Пьер, слышавший слова Сандры.
— Нет, первым должен быть папа.
— Ах, как вы похожи на папу! — воскликнул Пьер.
— Я знаю, — улыбнулась она, — и он тоже знает. Мы с ним большие друзья.
Сандра посмотрела на меня блестящими глазами и добавила:
— Мама занимается сыновьями, а папа — мной.
Папа вышел к нам навстречу.
— Меня зовут Джон Тугела. Добро пожаловать в мой дом. Мы очень рады, что вы приняли приглашение посетить нас.
Я знал, что он говорит от души. Папа пожал Пьеру руку и представил маму:
— Это моя жена. Дорогая, это господин ван Берген.
— Проходите, господин ван Берген, — сказала мама. — Мое имя Сара, но все зовут меня мама Пондо. Я настолько привыкла к этому, что и вам придется так называть меня. Иначе я не пойму, к кому вы обращаетесь. Джимми рассказал, что вы из Фландрии. Извините, пожалуйста, но, если мне не изменяет память, Фландрия когда-то была под властью французов, и теперь вы все говорите по-французски. Ваш народ завоевывала Франция?
— Да. Но мы мужественно сопротивлялись, — ответил Пьер.
— Правильно делали! И когда же это было?
— О, довольно давно. После них у нас побывали испанцы, австрийцы, голландцы и немцы. Но мы всякий раз дрались с захватчиками. Мы так отчаянно сопротивлялись, что в конце концов им пришлось убраться.
— Очень хорошо! — воскликнула мама, сияя. — Фламандцы всегда вызывали у меня симпатию. Не знаю почему. Нам тоже много приходилось бороться.
— На митинге я это почувствовал, — сказал Пьер. Указав на кружевные манжеты маминого платья, он продолжал: — Мама Пондо, у вас изумительные кружева, Позвольте заметить, что мы, фламандцы, знаем в них толк. Наши кружева издавна славятся.
— Ой, что вы говорите! — воскликнула мама с восторгом. — Джон, ты слышишь?
Я заметил, как Сандра с благодарностью посмотрела на Пьера.
Мы вошли во двор, крытый стеклянной крышей. Там рядами выстроились готовые гончарные изделия. В конце двора в полумраке виднелась мастерская, в ней стояли станки и электрические гончарные круги.
Слева находилась терраса, увитая цветами. На ней уже собралось человек тридцать наших родственников. За террасой раскинулся сад с лужайкой, по которой бегали дети.
— Позвольте представить вам наше семейство, — предложила мама и подошла к высокому угрюмому мужчине, который стоял в группе гостей и что-то рассказывал. — Это Том, наш старший сын. Он в составе группы британских войск сражался в Италии, но считает, что англичане слишком скупо с ним расплатились. Никогда не произносите в его присутствии имя Смэтса[17], Том может взорваться, как граната.
Том смущенно улыбался, когда Пьер пожимал ему руку, но потом снова помрачнел.
В это время из дома вышла девушка. Она катила перед собой сервировочный столик с пирожками. Хотя она казалась не такой красивой, как Сандра, и выглядела старше, у нее было приветливое живое лицо.
— А это Роза, моя старшая дочь, — продолжала мама. — Она медсестра, и, к сожалению, хорошая. С тех пор как получила диплом, без конца делает мне замечания. Если я переставлю на столе тарелку, тарелка сразу же теряет стерильность. Но стоит Розе передвинуть ее на сантиметр вправо — и все микробы улетучиваются.
— Ну, мама, — застенчиво улыбнулась Роза.
— А это Питер, ее муж, — представила мама тучного мужчину с отвисшим животом, который сидел в камышовом кресле, расставив ноги. — Он служащий газовой компании. Великолепный работник, но все свободное время только и знает, что ест и спит. Поэтому с ним не поговоришь: он то спит, то жует.
Питер, трясясь от смеха, перебил маму:
— Всего один-единственный раз я не смог вам сразу ответить, откусив кусок яблока. И всего один раз спал, когда вы что-то спрашивали. А теперь вы всю жизнь напоминаете мне об этом. Не обращайте внимания на то, что говорит мама Пондо, господин ван Берген. Мы все так поступаем, иначе жизнь казалась бы нам тяжким бременем.
— За Розой идет Джимми, — продолжала мама. — Но с ним вы уже знакомы. А потом Майкл. Где он?
— Я здесь, мама.
Серьезного вида человек в очках, делавших его еще серьезнее, отделился от группы гостей.
— Наш Майкл коммунист, — прошептала мама.
Майкл поклонился и пожал Пьеру руку.
— Не вздумайте вступать с ним в спор, — сказала мама. — Это невозможный человек. Он никогда не теряет спокойствия, даст вам высказаться, пока вы не выдохнетесь. Затем разобьет ваши доводы за пять минут. Спорить с ним бесполезно.
Она грустно улыбнулась и покачала головой.
Мы знали, что она очень боится за Майкла. Мама постоянно опасалась, что с ним что-нибудь случится. У каждого правительства есть свои козлы отпущения. Наше всегда старалось за все свалить вину на коммунистов, а Майкл был одним из них.
— Недавно я прочел стихи Генриэтты Роланд Холст[18], — сказал Майкл. — Читал их впервые. Они мне очень понравились. Эту женщину так трогала всякая несправедливость. У вас любят ее?
— Очень! — ответил Пьер.
— А многие ли во Фландрии и Голландии знают ее стихи?
— Думаю, что каждый.
— Я рад этому.
— Джессе! Джессе! — позвала мама. — Подойди к нам!
Высокий, элегантный и стройный, как папа и Сандра, но темнокожий, как Джимми, Роза и я, с небольшими усиками, в бордовом свитере, похожий на голливудского актера, к нам подошел Джессе.
— Это наш сын Джессе, — сказала мама. — Студент, изучающий право. Чемпион университета по теннису и разбиванию девичьих сердец. Он у нас бунтовщик. Считает митинги бессмысленными, а демонстрации ребячеством. «Действовать надо гранатами», — говорит он. Но пока что его хватает лишь на то, чтобы отбиваться от поклонниц.
— Хелло! — произнес, смеясь, Джессе. — Вы к нам надолго или тут же собираетесь обратно?
— Да нет, побуду некоторое время, — сказал Пьер. — Вы учитесь в Йоханнесбурге?
— Да, в Витватерсранде.
— Я
