Сын часовщика - Марко Бальцано
Я знал, где находится черный рынок. Продавал все, что награбил. Моими клиентами в основном были перекупщики, приезжавшие отовсюду: из Германии, Австрии, кое-кто из Италии. Пока времена не стали совсем тяжелыми, я отказывался от бартера: мне нужны были деньги. Вначале я был грубым и вспыльчивым. В моей голове торговаться значило идти на компромиссы, и я терял терпение, срывая сделки или доводя ситуацию до конфликта. Я забывал, что передо мной не жертвы, а клиенты: нужно было проявлять уважение, внимание и хорошие манеры.
Я задумался о своем поведении только в тот день, когда, нагруженный добром, вернулся домой, не продав ни одной цепочки. Меня вразумил Андреа Вилла, фашист-приспособленец, трусливый мелкий делец, мастерски избегавший опасных ситуаций и бесконечно затягивающий простейшие поручения. Дармоед, прятавшийся в фашистской бюрократии, которая раздувалась день ото дня.
Мы переглянулись, нахмурив брови, затем Вилла с понимающей ухмылкой подошел и сказал, чтобы я не волновался: фашизму наплевать на черный рынок, да и он будет держать язык за зубами. Он никогда не видел меня в этих краях, поэтому удивился.
– Я здесь недавно, – ответил я. – Вообще, если ты не против, я сегодня постою рядом, понаблюдаю за тобой. Мне нужно поучиться.
Ему было лет пятьдесят, и он со всеми общался с наигранной вежливостью. Включал фашиста, только если чуял опасность.
– Никогда не снижай цену, – объяснял он во время паузы между клиентами. – Лучше добавь что-то, но постарайся удержать начальную цену. Чем меньше у нас краденого, тем лучше.
По дороге домой он указал мне на бордель. Мы хорошо заработали, и он уговорил меня зайти. Я никогда там не был, а любовью в последний раз занимался с девушкой из ателье за мастерской отца. Я хотел, чтобы Вилла рассказал об этом в фашистской ячейке Триеста и чтобы все знали, что я тоже хожу к женщинам, и мое гладкое лицо – не клеймо импотента.
В борделе я выбрал такую застенчивую, что за все время она не проронила ни слова. Разделась, повернувшись ко мне спиной, и, раздвинув ноги, дала знак лечь на нее. Я даже не снял брюки и после пары сумбурных минут уже вышел курить. Я насильно поцеловал ее в губы, грубо прижав ее рот к своему, и она отстранилась, как раздраженная кошка.
– Никаких поцелуев! – повторяла она на ломаном итальянском. – Никаких поцелуев!
Вилла все не выходил, так что я снова закурил, а потом вернулся внутрь. Промаршировал по запыленной винтовой лестнице, покрытой ковром, и распахнул дверь каморки, где только что был с девушкой. Худой лысый мужчина яростно входил в нее. Я оттащил его за плечи. Оба закричали, но я приказал им немедленно заткнуться. Пока он, испуганный, убегал, прикрываясь скомканной одеждой, она сжалась в комок в дальнем углу кровати. Она была такой миниатюрной, что вся помещалась на одной смятой подушке.
Я бросил браслет на простынь.
– Это тебе, – сказал я по-итальянски.
Она смотрела, не понимая, сидя с обнаженной грудью и распущенными волосами, прикрывавшими темные соски.
– Тебе! – повторил я по-словенски.
Она подползла, провела по нему пальцами и тут же надела на запястье. Я помог застегнуть, и когда она увидела украшение на себе, то улыбнулась, как ребенок. Я ждал, прислонившись к картонной стене, пока она наконец не подошла, чтобы поцеловать меня в губы, и позволила обнять себя за бедра.
Если у меня не было дел в Милиции, я планировал одиночные вылазки. Женщины и мужчины работали в полях от рассвета до заката, дома стояли пустые, и проникнуть внутрь было плевым делом. Мне приходилось обыскивать и опустошать все больше и больше домов. Нанни, как обычно, видел дальше меня: несмотря на то что у Италии теперь была империя, бедность росла и награбленное часто оказывалось никчемным хламом или скудными запасами еды.
Однажды утром я оказался в деревушке под Горицией. Залез в окно, затем прикрыл ставни, оставив щель, чтобы проникал луч света. Быстро опустошил буфет, полки под скамьями и деревянные ящики. Уже собирался уходить, когда заметил на комоде фотографию в рамке. Достал свою и приставил рядом. На мгновение кровь застыла у меня в жилах. Форма носа, изгиб бровей, очертания губ – все было таким же. Такие же волосы, спадающие на плечи, и двое младенцев, прижатых к груди. Я разбил стекло рамки об угол стола и сунул фото в карман. Рванул через поле, сжимая пистолет. Задыхался.
Когда я наткнулся на группу крестьянок за работой, сам не заметил, как поднял оружие.
– Кто из вас эта женщина?
Никто не понимал, чего я хочу. Они были в ужасе. Подошли мужчины и встали перед ними, подняв косы и лопаты, как щиты.
– Я просто хочу знать, кто из вас эта женщина, – повторил я тише, опустив пистолет и показывая фото.
– Зачем тебе? – спросил самый крупный, уперев лопату мне в грудь.
– Это моя мать.
Он посмотрел на ту, что держала охапку хвороста.
День был солнечным и жарким, мое лицо было светлым и бледным.
– Подойди, откинь волосы назад.
Она повиновалась.
Молчала, пока мужчина не приказал ей ответить.
– Все мои дети на этой фотографии. Теперь они взрослые, и ни один из них не грязный фашист.
Меня хватают за руку и толкают назад, я невольно делаю несколько шагов. Меня окутывает влажный, темный воздух, прилипая к вспотевшему лицу:
– Знаешь, где ты находишься, Малыш? В шаге от пропасти. Давай посмотри вниз. Крикни свое имя. Слышишь, какое слабое эхо? Это потому, что там внизу полно мертвых.
Десять
Мне уже почти исполнилось сорок, но ничего не изменилось – ни снаружи, ни внутри меня. У меня по-прежнему возникали ошибочные предчувствия и внезапные галлюцинации. Мне не раз случалось терять связь с реальностью, испытывать беспочвенные подозрения. Все чаще ее образ ускользал от меня. Неуловимо порхающая бабочка – вот кем стала для меня моя мать. И все же я ее не забыл.
Однажды воскресным днем – город спал, будто ночью, – вместо того чтобы вздремнуть, я вышел. Шел, стараясь не топать по брусчатке, заглядывал в окна и провожал взглядом прохожих, пока они не скрывались за углом. Оказался там, где бывал лишь раз в детстве, когда приезжал цирк и пестрый шатер сиял среди далеких дымов сталелитейного завода.
В окне на первом этаже рыжеволосая женщина гладила простыни. Запах свежевыстиранного белья долетал до тротуара, и я застыл под окном.
