Сын часовщика - Марко Бальцано
Секретарь партии поручил мне следить за священниками, которые упорно служили мессу и исповедовали на словенском. От церквей до школ, от почт до судов – все словенское должно было исчезнуть повсеместно. Священники, адвокаты, служащие, учителя – всех должны были заменить чистокровные итальянцы.
Каждую неделю мы с моими людьми преодолевали километры. Бензина и оружия у нас было вдоволь, стоило только попросить. Я носил с собой кинжал ардити и револьвер за поясом. Гранаты и канистры со спиртом я брал на складе у пирса Сарторио. Я запоминал каждую колокольню, мимо которой проезжал. Первое время я развлекался одиночными вылазками: прятал мотоцикл на окраине деревни и входил незаметно. В церкви я садился в исповедальню, задергивал занавеску и, когда священник предлагал мне говорить, начинал перечислять грехи на его языке. Выдумывал самые шокирующие. Перед самым отпущением грехов я начинал хохотать и открывался исповеднику, тот застывал в недоумении. Я хватал его за шею и тащил читать плакат, который чернорубашечники повесили у церкви: «В исповедальне говорят по-итальянски». Я мог поколотить его на глазах прихожан или надругаться над церковной утварью и облачениями.
В феске и с дубинкой в руке я тащил священника к своим бойцам, выстроившимся в круг, начинал ему угрожать, рвал его сутану, заставлял клясться на распятии, что он больше никогда не будет использовать свой язык, и, опустошив кружку для пожертвований, приказывал убираться.
– Ты отправишься на Сардинию! – кричал я, садясь на мотоцикл. – А сюда приедет итальянец, который будет нормально проповедовать этим людям!
О том, что я использовал черную рубашку и для личной выгоды, фашисты не знали – или делали вид, что не знают. Главное – быть осторожным и не наводить много шума. В конце концов, разве они не забыли обещание, которое дали мне? Они думали, только ребенок может верить, что найдет человека, «которого, возможно, и нет», «который лишь твоя фантазия». Так они говорили о моей матери, сволочи.
Так что я оставался в Милиции в основном ради денег и чтобы избежать настоящей работы. Я научился действовать в одиночку, быстро и точно. Молниеносные и жестокие налеты, как в тот раз под Старанцано: небо было уже багровым, темнота должна была спуститься через несколько минут. Этого мне хватило. Я не стал глушить двигатель «бьянки», постучал и, не дожидаясь ответа, выбил дверь ломом. Внутри были только мать и две дочери лет двадцати. У них были обнажены икры и шеи. Они пили молоко. Я взял женщину за подбородок тремя пальцами и поднял ее лицо. Девушки закричали.
– Я ей ничего не сделаю, – сказал я, чтобы успокоить их.
Профиль был изящным, как у моей матери, только отяжелевшим от возраста. И цвет кожи тот же, всего несколько возрастных пятен на щеках, не больше.
– Откройте ящики, отдайте золото и деньги. Если забудете хотя бы монету, я спалю эту лачугу.
– Хорошо, но отпусти нашу мать, – взмолились девушки в один голос.
– Я просто пытаюсь понять, встречались ли мы раньше, – я достал из бумажника фотографию и положил ее на стол у ее груди. – Это ты?
– Нет! – удивилась она.
– Ты ее когда-нибудь видела? Сейчас ей было бы столько же, сколько тебе.
– Не припоминаю, – ответила она, вглядываясь.
Когда стало ясно, что это не она, я приказал старшей поторапливаться. Она отдала три браслета и кольцо. Я взвесил их в руке и сунул в карман. Попробовал кольцо на зуб и швырнул обратно на стол – дешевка. Младшая сестра добавила несколько банкнот и монет.
– Дай мне тот кусок ветчины, – приказал я матери.
– Ты оставишь нас ни с чем, – сказала она по-словенски, передавая мне мясо.
– Где твой муж?
– Погиб на войне.
Я посмотрел на дочерей, бледных от страха.
– Теперь садитесь и допивайте молоко. Встанете только когда больше не будет слышен мотор мотоцикла, – добавил я, пытаясь быть вежливым. – И учите итальянский, а то кончите, как те четверо из Басовицы[17], – добавил я, хлопнув дверью.
Девять
Добычу, награбленную в крестьянских домах, я хранил в подвале, заперев в большом железном сундуке со специальным засовом и парой крепких висячих замков. Отец не хотел, чтобы это барахло попадало в его квартиру.
– Держи это подальше отсюда, или убирайся сам.
– Я не могу оставить тебя одного, иначе бы уже ушел.
– И я наконец обрел бы покой.
Он ставил на стол картофельный суп или доставал из промасленной бумаги жареную курицу, которую покупал по дороге из мастерской. Прежде чем отправить кусок в рот, разочарованно говорил:
– У Теллы она пахла по-другому.
И я кивал.
Мне достаточно было услышать имя Теллы, чтобы представить свою жизнь другой. Без фашистов и насилия. Без лихорадки матери в крови, потому что у меня уже была мать, и я ни в чем не сомневался. И уж точно я не потерял бы Эрнесто, если бы она была жива. А Ксения продолжала бы любить меня и учила бы лепить хлебные ньокки. Но Телла ушла, дважды оставив меня сиротой. Порой ее смерть казалась мне издевкой, специально подстроенной, чтобы посмеяться надо мной.
За столом отец рассказывал о клиентах, которых встречал на улице, и мы опять говорили о городе. Я считал, что Триест наконец был под контролем, и перспектива того, что он скоро станет полностью итальянским, мне нравилась. Мне нравилось быть еще большим хозяином в собственном доме, видеть в нем свое отражение.
– На самом деле мало что изменилось, просто насилия стало больше, – возражал он, лениво жуя. – Я вижу людей разных национальностей, злых и напуганных. И помни: вам не удастся стереть славян с лица земли так просто, как вы думаете.
– Мы построим лучший мир, и тебе здесь тоже будет хорошо, – уверенно парировал я, обгладывая кости. – Ты когда-нибудь видел таких людей, как дуче?
– Еще бы! – усмехнулся он в ответ. – Вся эта шумиха с запретами и дубинками нужна, только чтобы отвлечь нас от того, что порт в Триесте почти не работает, фабрики закрываются одна за другой и еды больше не хватает. Ты знаешь, откуда эти фрукты? – указал он на корзину с грушами. – Из Венето! Словенцы и хорваты теперь отправляют грузы в Югославию.
– Поэтому мы и пытаемся поставить землевладельцев на место, папа. Эти земли снова будут принадлежать итальянцам! – горячо отвечал я.
– Но ничего не изменится, глупец! Кто, по-твоему, будет их обрабатывать, если не словенцы?
Я отрицал все, но когда оставался один в полумраке комнаты, меня охватывало беспокойство. Возможно, он был прав.
