На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская
Мой берлинский быт – несколько книг, все на русском языке, платья из секондов, три пары обуви, все по берлинским меркам парадные, а по московским – на каждый день. У меня нет шкафа, и моя жизнь на виду у каждого, кто проходит по моей комнате от двери до балкона. Я не обросла вещами, только впечатлениями и тревогами, сложенными в воображаемый рюкзак, который все время ношу с собой. Отсутствие барахла дарит легкость, но не дает мне осесть. Я могу хоть завтра переехать в другую комнату, квартиру, страну. С этой квартирой меня мало что связывает, ну, может, кроме новых воспоминаний и контракта.
Питер возил всю свою жизнь с собой, и даже пять минут, проведенных среди его вещей, рассказали о нем больше, чем он сам за все то время, что мы были знакомы.
По вечерам он сидел перед ноутбуком или читал газету на балконе. Как все немцы, Питер постоянно пил чай с мятой или с фенхелем, иногда доставал вино и приглашал Анну и меня. В один из таких вечеров мы наконец-то разговорились. Я узнала, что он вырос в маленьком городке на юге Германии, там же открыл свой ресторан, а еще учился на искусствоведа и скульптора. Питер упомянул, что он получил диплом с отличием. Через семь лет ежедневной работы на кухне он решил, что с него хватит, продал все имущество, кроме винтажных тарелок, и переехал в Берлин.
Я смотрела на него и пыталась измерить его историю в годах. По немецким мужчинам невозможно определить возраст. Как будто на тридцатилетие государство присылает им волшебную таблетку, замедляющую любые признаки старения, и непонятно, тридцать два ему или сорок два.
Питер спросил меня, чем я занимаюсь. Я ответила, что готовлюсь к невнятному будущему, но не стала утомлять его лишними подробностями. Работаю в кино девочкой на побегушках, пишу пресс-релизы, стою между продюсером и режиссером, чтобы они не убили друг друга. Транскрибирую тексты. Рассказываю истории за еду.
Он улыбнулся и сказал, что раз только за еду, то он что-нибудь приготовит. Истории требовать не стал.
Питер резал овощи на одинаковые ломтики, на кухне не суетился, у него, в отличие от меня, ничего не горело и не убегало. Вода в рисе испарялась как по кулинарной книге, мясо покрывалось образцовой корочкой, соус из кокосового молока довольно булькал в кастрюльке. На кухне все подчинялось его движениям, было под его контролем. Я восхитилась, настолько талантливо он со всем управлялся и спросила, как у него так получается. Питер ответил, что это результат шестнадцати часов на кухне каждый день семь лет подряд. А еще, сказал он, еду нужно любить.
Так я поняла, что разница между нами не только в мастерстве, но и в отношении. Я воспринимала еду как средство, а он – как искусство.
* * *
Каждое утро птицы начинали сплетничать с рассветом все раньше. Это значит, что дата премьеры нашего фильма и вместе с тем конец моей практики становились все ближе. В офисе меня никто не замечал. Я приходила туда без пятнадцати десять, встраивалась в интерьер, как интерактивная кукла, в обед исчезала, а потом так же незаметно возвращалась и сидела до конца рабочего дня.
За три недели до этого я набралась смелости и прогулялась со своим режиссером, Симоном, до метро. Я сделала вид, что мне по пути, и спросила его про мои перспективы. «Ну… – начал он, слегка ускоряя шаг, как будто убегая от моего вопроса. – Шансов немного.
Но ты ведь молодая, сколько тебе лет, у тебя все будет хорошо».
Это звучало так, как будто молодость решает все проблемы, но на самом деле она лишь немного упрощает мне жизнь – у меня никого и ничего нет, мне не за что держаться и поэтому нечего терять.
Все знали, что я ухожу, но никто не говорил об этом вслух. Как-то уже вечером меня позвали в переговорку, где сидели мой косматый рыжий продюсер, Марко, Йенс, другой продюсер, вечно занятой и горящий на трех проектах, и глава нашей кинокомпании, Никлас, наверное, самый непроницаемый человек, которого я когда-либо знала.
«Ragno del cazzo»[3], – зло шепнул Марко.
Я посмотрела наверх – угол был заткан паутиной. Подумала, что вряд ли мне еще есть что терять, глубоко вдохнула и…
«У вас еще будут проекты, на которых я смогу поработать?» – выпалила я.
«Что?» – спросил Йенс, оторвавшись от экрана.
«Спрашивает, – меланхолично сказал Никлас, – Может ли она у нас еще на каких-то проектах поработать».
«А, – выдохнул Йенс. – Нет, таких нет».
«Да сейчас вообще непонятно, что с кино будет», – сказал итальянец.
«Да и не женская это профессия», – добавил Никлас.
Итальянец поперхнулся кофе.
«Ну… – сказал Йенс. – Нам правда нечего тебе предложить. Финансирования ждем».
«Попробуй, может, найти работу в рекламе… поработаешь в рекламе, опыта наберешься…» – сказал итальянец.
Я подумала: «Попробуйте сходить нахуй с моим российским паспортом».
Но вместо этого сказала: «Спасибо за честность. За опыт тоже спасибо».
«Да у тебя все будет хорошо, – сказал Марко. – Ты ведь молодая».
Жаль, что как строчка в резюме это не выглядит солидно.
Из офиса я пошла домой пешком. Духота, запах офисной мебели и наконец-то озвученного решения навалились на меня, будто я несла за спиной мешок с булыжниками, и теперь он будет со мной, где бы я ни находилась – когда завтра вернусь на работу, когда пойду на вечеринку, когда буду разговаривать с Питером на балконе.
Мое будущее стало уравнением со всеми неизвестными. Задачкой, где главным условием стало продлить себе вид на жительство. Всю мою школьную жизнь мы ругались с мамой по поводу моей тупости в математике, и иногда, не выдержав, она кричала: «Как ты не можешь понимать таких простых вещей?» Теперь я не могла огорчить маму своей глупостью, она бы стала волноваться. Я не стала спрашивать у нее, как решить эту новую задачку. Я должна решить ее сама.
Дома никого не было, я проверила. Дала себе полчаса на истерику, чтобы как следует прорыдаться. Потом открыла дверь на балкон, птицы уже уснули. Оказывается, и воробьи, и дрозды, и еще какие-то
