На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская
Транспорт уже не работал, и домой я шла пешком, окрыленная своим случайным избавлением от одиночества. В уверенности, что дома никого нет, я распахнула входную дверь, распевая «Take me out», и осеклась, заметив фигуру Питера за письменным столом. Он сидел в сумерках, не включая свет.
Я надела зимнее песочное пальто и поставила турку с кофе на плиту, чтобы взбодриться перед выходом. Может быть, у соседа есть что-то покрепче, подумала я, он ведь выглядит взрослым. У взрослых всегда есть что выпить.
Мы с Питером почти не разговаривали, не из-за неприязни, просто и он, и я приходили домой с работы в разное время и почти не пересекались в общих пространствах. Я видела, что он покупает продукты в турецком супермаркете, и после него на кухне всегда оставался приятный запах чеснока, лука и оливкового масла.
Я постучала в приоткрытую дверь. Питер сидел спиной к двери и сказал: «Ага», не прекращая печатать. Я выдержала паузу, чтобы посмотреть, какой стала моя комната – в ней появилось столько вещей, сколько я, наверное, не успела бы нажить за годы. Серые коробки из строительного магазина, подрамники, бумаги стояли у стен. Через несколько секунд Питер повернулся ко мне, посмотрел на меня рассеянным взглядом, и я пожалела, что потревожила его, таким он выглядел серьезным и уютным. Человек занимался делом, а я пришла спросить про выпить.
«Привет, – сказала я. – Не помешаю?»
«Нет», – Питер улыбнулся.
«Что дома сидишь?»
«Даже не знаю, нет настроения куда-то идти».
«Может прозвучать странно, но у тебя нет чего-нибудь выпить?»
«Выпить есть, – сказал Питер. – Вот тут», – и указал на серый пластмассовый ящик из строительного магазина.
Он встал и загремел бутылками. «Виски устроит?» – спросил Питер, не поворачиваясь.
«Вполне», – ответила я и услышала шипение кофе на плите.
* * *
В детстве, когда мама по утрам собиралась на работу, она всегда варила кофе. Молола зерна на визгливой электрической кофемолке, ставила турку на плиту и уходила сушить волосы или одеваться. Каждый раз, услышав шипение кофе на плите и характерный запах сгоревшей гущи, она в три прыжка преодолевала расстояние от самой дальней комнаты до кухни, чтобы убрать его с конфорки.
В старших классах я начала варить себе кофе сама и только тогда поняла, что он должен не убегать, а только слегка приподняться над поверхностью турки. Это стало моим первым открытием во взрослой жизни.
* * *
Питер принес бутылку и две рюмки на кухню.
«Колы нет».
«Ладно, давай так. Ты будешь?»
«Уф, без колы? Ну давай».
Мы чокнулись, глядя друг другу в глаза. Удивительно, что когда весь город танцует и кутит, Питер сидит дома за письменным столом, как будто сегодня обычный рабочий день. Я хотела спросить его, чем он занимается, но постеснялась. На мгновение мне захотелось остаться дома и поболтать с ним, таким уютным и серьезным он показался, в отличие от всех, кто праздновал Первомай. Но меня уже ждали мои новые приятели, поэтому я сказала себе, что нужно познакомиться с ним по-человечески. Я осушила виски, долила холодной воды в кофе, чтобы выпить его быстрее, и пошла собираться. Питер стоял в дверном проеме своей комнаты и смотрел, как я суечусь, а я бормотала себе под нос – губная помада, где кошелек, где ключи.
«Удачи на поприще революции», – улыбнулся Питер и закрыл за мной дверь.
Стопка виски приятно разлилась по телу, от горла до конечностей.
Следующие шесть часов я провела в компании Эйлин и ее друзей, которых я чудом снова нашла, несмотря на неработающую связь. Неожиданно посередине прогулки мы встали в очередь около какого-то сквота, и я с легким ужасом поняла, что мы вот-вот попадем на технорейв. Идти так рано домой мне не хотелось, не могут же чудеса так быстро заканчиваться. Но больше техно я ненавидела только лук.
Пока новые знакомые уходили в отрыв под стучащую электронику, я достала звукоизолирующие наушники и включила Дэвида Боуи. Наверное, слушая свою музыку в потной толпе, я могла бы претендовать на звание самого одинокого человека на этой вечеринке и в этом городе. Но, закрыв глаза и чувствуя тепло, исходящее от моих соседей по рейву, я впервые почувствовала себя пронзительно счастливой, принятой именно такой, какая есть, собственной героиней одного-единственного дня.
На прощание меня попросили одолжить билетик на метро для самокрутки, и вместо использованного я случайно дала новый. Когда я добралась до станции, поняла, что ни денег, ни проездного у меня нет. Я шла домой пешком, одурманенная звуками, крепленым вином и знакомством с людьми, с которыми у меня, кажется, есть что-то общее, хотя бы прекарная профессия и молодость. На светофоре я стояла чуть покачиваясь, будто готовясь взлететь над перекрестком, районом, городом и над неизвестностью, которая ждала меня через пару месяцев после окончания моего контракта. Где-то вдали звенели бутылки и шумел голос из громкоговорителя.
Когда я открыла дверь в квартиру, свет в комнате Питера не горел. Турка была помыта.
* * *
Наконец мы столкнулись на кухне, я одновременно жарила кабачки и варила гречку. Я уже знала, что на вкус будет не очень, но ничего другого в холодильнике не нашлось.
«Если хочешь, там еще есть», – я кивнула в сторону плиты.
Он опасливо посмотрел в мою тарелку и спросил: «И как, вкусно?»
«Ну… Пойдет», – ответила я.
«Хочешь, я что-нибудь нормальное приготовлю?» – спросил Питер.
Он сварил белую спаржу, запек картошку и сам сделал соус холландез.
Ели мы молча.
Гречку я выкинула вместе с кабачками.
V
Питер курил табак Pueblo в желтой упаковке, в семь утра исчезал из квартиры, а возвращался около пяти вечера в сером рабочем костюме с пятнами белой краски. Покупал оливки в турецком магазине – я украла у него пару штук из большой банки. Знал толк в вине – в холодильнике стоял рислинг не из районного супермаркета. Дверь в свою комнату, бывшую мою, он оставлял открытой, так принято в основном в немецких коммуналках. Это одновременно и означает доверие к соседям, и создает ощущение более открытого пространства. Как-то раз я что-то у него спросила, и он пригласил меня войти. Пока он искал то ли скотч, то ли ручку, я рассмотрела его комнату повнимательнее, чем
