Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф
Человек не смотрел на меня. Он небрежно подписал несколько бумаг, промокнул подпись позолоченным пресс-папье и закрыл папку. Потом взял мой паспорт, который служащий положил на край стола, и неторопливо перелистал. И лишь после этого поднял голову и оглядел меня с головы до ног. Затем вернул паспорт моему провожатому, тот дернул меня за рукав, и мы вышли.
Меня снова привели в ту комнату, где сидели два сержанта. Один из них поставил в моем паспорте штамп, не глядя протянул мне паспорт и махнул рукой, чтобы я уходил.
Когда я очутился на улице под палящим солнцем, у меня заломило в висках, закружилась голова, и я закрыл глаза, чтобы не упасть.
Не стоит обращать внимания, с горечью подумал я. Они выполняют свою работу. Нечего было надеяться, что они вдруг по-дружески заговорят со мной.
Я подошел к старику, но тут нас остановил полицейский-африканец и сказал:
— Вас вызывает комиссар Дерксен.
В глазах старика отразилось смятение.
— Пошли, — приказал полицейский.
Мы пересекли песчаный двор. Полицейский привел нас в комнату, где надо было ждать стоя. Там уже была одна негритянка, вскоре к ней присоединилась еще одна, потом появился мужчина в белом одеянии, по-видимому крестьянин из оазиса. Потом опять женщина. Всех их по очереди куда-то уводил служащий.
Когда мы прождали в комнате больше двух часов, служащий объявил:
— Комиссар Дерксен сейчас не может вас принять. Придите завтра утром.
Он знаком приказал нам идти.
— Я боялся этого, — сказал старик, когда мы вышли на улицу. — Он часто так делает. Я уже говорил тебе, что он озлоблен на весь мир.
Мы получили свои деньги в конторе у входа в крепость и провели оставшуюся часть дня в укромном уголке в тени раскидистых деревьев, а вечером отправились спать в свое убежище.
На следующий день мы снова долго ждали в пустой комнате, потом явился служащий-африканец и сказал, чтобы мы пришли вечером.
В пять часов он привел нас в большое ветхое и невообразимо грязное помещение, где за письменным столом, заваленным пыльными папками, пустыми бутылками и всевозможными объедками, сидел толстый неопрятный человек.
У него была смуглая оливкового цвета кожа и черные глаза навыкате, и его вполне можно было принять за португальского лавочника, каких немало в южноафриканских городах и поселках.
Комиссар Дерксен полистал наши паспорта, оглядел нас и проговорил резким тоном:
— Ваши паспорта не в порядке. Это просто удивительно, какие-то замусоленные бумажки вместо паспортов. Ты, — он указал на старика. — Ты родился в определенном месте и в определенное время. В твоем паспорте этого нет. Где ты родился?
— Я не знаю, — пролепетал старик.
— То есть как это не знаешь? Ты ведь где-то родился?
— Да, но я не знаю где. Вы можете считать меня подкидышем, если вам это угодно.
— Если мне это угодно! Мне ничего не угодно! Комендатуре необходимы точные данные. Вот и все. Так где же, позвольте узнать, нашли вашу персону?
— Я точно не знаю. Может быть, я даже и не подкидыш. Может быть, ребенком заблудился или что-нибудь в этом роде. Я помню себя с того момента, когда однажды утром проснулся в незнакомом месте от грохота огромных машин. По-моему, мне тогда было года три. Вряд ли меньше, иначе я оказался бы гораздо беспомощнее. А если бы мне было больше, я должен был бы запомнить дом, в котором жил до этого, или родителей. Так говорил мне священник в тюрьме. А я не помню ничего, что было раньше, до того, как я проснулся от грохота машин. По-моему, это были подъемные краны в Дурбанском порту, ведь я зулус, а большинство зулусов живет в Натале. И, кроме того, в Дурбане я работал, когда стал постарше. Но, возможно, это было и в каком-нибудь другом порту: в Порт-Элизабете, например, а может быть, и в Ист-Лондоне или в Кейптауне. Я помню, как я ездил зайцем в товарных вагонах или на крышах поездов, и, может быть, я таким образом приехал в Дурбан из какого-нибудь другого города, но вряд ли, потому что в других портах мало зулусов.
Дерксен заставил старика рассказать обо всей его жизни. Не только о том, как его посадили в тюрьму и затем отправили в пустыню, но и о том, как он жил в Дурбане, о жене и детях. Как их звали, как они выглядели, где они всей семьей жили, какая у них была мебель, какого цвета были стены и куда выходили окна.
Я пришел в ужас, когда понял, зачем комиссар все это делает. Он заставлял старика рассказывать о прошлом, чтобы причинить ему боль. Ведь изгнаннику надо забыть свое прошлое, иначе не достанет сил жить дальше.
В глазах старика стояли слезы. Покорно, тихим, прерывающимся голосом он отвечал на все вопросы: какие были глаза у жены, какие волосы у детей.
Потом Дерксен повернулся ко мне. Откинувшись в кресле, он произнес:
— А ты?
Мне пришлось рассказать о Софиатауне, о нашем доме, об улице, на которой он стоял, о саде, о наших родственниках и знакомых и, наконец, о том, что случилось с мамой и папой, с моими братьями и сестрами.
Уставившись на меня круглыми навыкате глазами, Дерксен неподвижно сидел за столом и слушал, время от времени требуя повторить некоторые подробности.
Все это продолжалось часа два. Затем он нас отпустил.
Возвращаться в пустыню было поздно. Солнце уже село, ворота заперли. Когда мы шли к своему убежищу, чтобы переночевать, старик плакал. Он шел и тихо всхлипывал.
Ночь выдалась темная и холодная. Я не мог заснуть и вышел на улицу. Было так темно, что я не видел собственной ладони.
Продвигаясь на ощупь вдоль стены, я вспомнил, что у нас есть спички, вынес из укрытия немного соломы и развел костер. Сразу стало теплее.
К костру подошел старик.
— Ты хорошо сделал, — сказал он, дрожа, и сел рядом.
Мы вместе стали поддерживать огонь.
— Тебе не кажется, что всего этого нет? — вдруг спросил он меня.
Я испуганно и удивленно посмотрел на него.
— Да, — ответил я, — действительно. У вас тоже бывает такое ощущение?
— Да. Поэтому я ношу с собой горсть песка, — сказал старик и достал из кармана горсть песка. — Песок — это что-то осязаемое, — продолжал он. — Уж он на самом деле существует. Берешь его в руки и понимаешь, что это реально. Видеть
